Полые Кости

Девочка была привычна совсем к другому колдовству. К добрым домовым. К надежной защите Центра. Девочка знала совсем другие вещи и называла их своими. Девочка была привычна совсем к другим ритуалам. Совсем к другой магии. Комнатной и ласковой, словно прирученный огонь.

Может быть, девочка и знала жуткие проявления одичавшей Сказки – все те чудовищные существа, налитые кровью глаза и искусанные губы, рты, извергающие проклятья пополам с пеной. Но разве это магия?

Разве это настоящая магия?

Магия, из которой состояло Ржавое царство – магия, лежащая в основе этого мира. Старая и дикая. Безудержная. Не уютные, адаптированные человеком проявления. Она из того времени, когда земля знала гигантов, а еще раньше – не знала ничего. Некому было ей сообщить.

Магия Ржавого царства – дыхание мира и дыхание времени.

И девочке, если она очень хочет войти, придется забыть весь страх и всю покорность, всю сдержанность. Всю ласковую заботу теплых комнат, где ее больше никто не ждал. Все прикосновения к золотым волосам и просьбы быть хорошей девочкой.

Потому что здесь кротость и послушание ей не пойдут. Их стоит снять с себя, содрать вместе со старой нежной девичьей кожей. Отрастить новую. Грубее и сильнее предыдущей.

Если девочка не хочет стать закуской. Если девочка не хочет угодить в стальные челюсти Сказки и быть перемолотой в девичий костный порошок.

Ха! Сказка таких девиц в лучшие времена ела на завтрак, обед и ужин. Золотые волосы, сверкающие глаза, розовые щечки. Руки точно веточки, но ножки, смотрите, все бегут, бегут по невидимой для человека дорожке.

Девочка из леса почти вывалилась, ветки все цеплялись за ее руки, никак не хотели отпускать. Но вырвалась, высвободилась, и когда огляделась – вот оно. Конечная точка.

Ошибаешься, девочка. Это только начало пути. И дальше будет больше. Дальше будет страшнее.

Девочку звали Александра и ей было двадцать лет. И Сказка таких имен раньше не встречала. Сказка знала Елен и Настенек, знала Василис. Но зато знала, что раньше имя Александра было царским. Пока от царей не отказались вовсе. Сказка знала, что цари, – неважно, как высоко они забрались – те же люди. Маленькие и хрупкие. Просто свысока падать еще больнее. Уже не встанешь. Потому царское имя девчонки Сказку не пугало. Сказка обнажила зубы.

Огромный простор раскрылся перед девочкой, принял ее в свои объятья – еще крепче лесных. Куда уж крепче.

Граница пройдена. Теперь ты моя. Что ты будешь делать?

– Идти дальше.

Смотри, как далеко. Устанешь. Изобьешь все ножки.

– Пусть. Спасибо моей матушке, у меня крепкие ноги, и они отнесут меня куда угодно.

А перед девочкой шумела, и волновалась, и требовала, и полыхала языками пламени – Смородинка. Вплавь не перейти – вброд не перебраться. Девочка попробует, только если совсем глупенькая.

И на секунду она застыла, а Сказка – а сама материя мира – возликовала. Захлопала в ладоши. Зашуршала досками и заскрипела всем остовом Калинового моста. Девочка не отрывала взгляда от реки, а после поклонилась. В пояс, светлые волосы упали на лицо, открыли чуть покрасневшую, успевшую загореть шею.

От девочки пахло далекой реальностью – зимой и жуткой штукой, которую люди называли э-ле-ктри-чест-во.

Но от девочки пахло стихией, и пламя Смородинки отражалось у нее в глазах.

Гамаюн ждала ее у моста, безмолвная и бесконечно усталая. Обремененная своим знанием. Она уже знала, чем все кончится. И ждала, что девчонка склонится перед ней тоже, но она только сверкнула глазами, последний залп огня Смородинки – она что же, шла с девчонкой все это время?

Гамаюн не то чтобы закрывала ей дорогу. Но попробуй обойди. Попробуй.

Девчонка – хорошенькая от природы, милое личико Леночки и Настеньки, всех этих девочек. Упрямо сжала челюсть.

– Здравствуй. Я спешу. Дай мне дорогу?

Девчонка – та же бродяжка. Палка-посох, подвернутые штаны, разорванные в нескольких местах. Сколько ты бродила, сколько ты падала в этом лесу, дурочка? Не двигайся, сдайся.

Он тебя сожрет. Но нет, идет вперед все равно.

И Гамаюн успела подумать: «Такая же как все. Избалованная, требовательная, все ей подай на блюдечке». Но девчонка больно укусила себя за руку – скривилась. Жалкая и вымотанная. И резко тряхнула рукой. Капли крови попали Гамаюн на платье.

– У меня нет подношений. У меня не осталось ничего, что я могу отдать. Но возьми это. И дай мне дорогу. Я -..

– Я знаю, кто ты, – перебила женщина-птица, глаза желтые и зрачок совсем узкий. Руки-когти. Не двигайся. Испугайся. Беги. Она знала, чем заканчиваются такие истории. И видела вот такую же девочку. Много-много лет назад. Но лицо ее почти стерлось. И запах. И то, как бесстрашно она рассекала руку о камень – не кусала. Потому Гамаюн смотрела с жадностью. Не отрывалась. Не сводила взгляда. Она – хранительница всех знаний на свете, забывала. Не могла забыть. Но забывала. И пила с лица девчонки чистую воду – воспоминания. Пусть она пахла снегом. Но она была знакомой. И, может быть, много лет спустя она будет вспоминать ту, другую девушку – и у нее будет такое же лицо. В конце концов истории повторяются. Проигрываются множество раз. Меняются только имена и окружение. Гамаюн продолжила: – Не трудись. Знаешь, раньше это место охранял Огненный змей. Ты буквально стоишь в следах его отца.

Скажи мне лучше. Ты смерти ищешь? Зачем пришла? Ты знаешь меня тоже, мне все

ведомо. Ты свою смерть найдешь.

Девчонка склонила голову – тоже абсолютно по-птичьи. Пламя Смородинки прямо под ними. Густой огненный гул. Гамаюн он не тронет. Не тронет и девчонку. Гамаюн не потрудилась бы ее защищать.

\Она надеялась влезть к ней под кожу, развернуть прямо на подлете. Девчонка только скривилась:

– Сказка не смогла помочь своему последнему Змею. Пусть он и был только полукровкой. Не нужно теперь пугать меня тенями предков, – она подняла глаза, заглянула Гамаюн в лицо. Неслыханная дерзость. Ни поклона. Только кровавое подношение. Гамаюн отсюда чувствовала, как саднит укус, как ноют ее раны – самая большая прямо внутри. И не помогает даже целительное присутствие ее ключа. Не поможет. Девчонка же продолжила: – Я не смерти ищу. Я ищу Бессмертного. И пришла за тем, чтобы получить от него ответы, – она чуть запрокинула голову, и Гамаюн знала, что она видит. Невероятное голубое небо сказки. По ночам оно показывало совсем другие звезды. Днем казалось, что в этой синеве можно утонуть. И девочка застыла на секунду, глубоко вдохнула, а после выдохнула: – Вот только Бессмертный путал меня лесом и теперь пытается заговорить зубы мудрой певчей птицей. Дай мне дорогу. Я все равно ее найду. И смерть найду тоже. Видишь ли, в отличии от тебя, Гамаюн, я всего лишь смертная. И живу только один раз. Но я сама выбираю, как мне его прожить. Это мой раз. Только мой. Я ищу Царя Ржавого царства. Я ищу Кощея Бессмертного.

Девочка заметила только что. Мост, некогда резной и красивый, весь был покрыт ржавчиной. Такой усталый, такой ослабевший мост. Он почти умолял коснуться его. Он так истосковался по тому, чтобы быть полезным. И лес – лес тоже измучился. Никто не ходил этими дорогами. Не касался этих перил. Никто не оставался, навсегда прикованный у берегов речки, напившись огненной воды. И Сказка дряхлела. Сказка мучилась. Сказка жаждала быть рассказанной, но ни один голос не отзывался, не достигал границ. Все голоса ослабли.

Когда девочка с царским именем подняла глаза – продолжить спорить, Гамаюн исчезла. Она знала финал всех этих историй с того момента, как был сделан выбор. Чего теперь ждать?

«Жизнь твоя. И выбор твой. Наплачешься».

Девочка не боялась слез. Они будто все высохли. Она была такой же сухой и пустой, как позабытая Сказка.

Девочка выдохнула. И сделала первый шаг на мост. Не забили могучие крылья. Не опалило огнем. Может быть, девочка ждала. Может быть, именно этого и хотела.

Но ее ответом была тишина – приглушенный стон Калинового моста, который забыл уже, какими быстрыми могут быть ноги. Как это – когда тебя помнят.

И когда легкая, маленькая ладонь коснулась перил, он почти урчал или он почти осыпался – он был мостом, потому никак бы не смог решить, что здесь на самом деле происходит.

Но кровавый отпечаток ладони впитался в древесину.

И если бы он смог, он бы заплакал.

Девочка побежала.

«Я ищу Бессмертного».

***

Ржавое царство будто само не решило, быть ему великолепным или разрушенным. В чем утвердились все без исключения его части – нельзя было останавливаться. Нельзя было замирать. Нельзя было вглядываться в слишком темные углы, потому что тогда углы совершенно точно вгляделись бы в тебя.

Девочка видела силуэты с горящими глазами и видела черных котов, которые бросались ей под ноги, такие похожие на Полночь, но она даже не пыталась касаться их в ответ.

Ржавое царство когда-то было великолепным – теперь увядало. Времени не существовало. Девочка проходила по сверкающей улице, и она переставала быть прямо под ее взглядом, безупречно выложенная плитка рассыпалась от одного касания взгляда, дома слабели, осыпались, отваливались с глухим скрипом ставни. На другой улице – чистой и яркой, ее встречали люди, спрашивали, куда она идет – не отвечать. Молчать. Идти вперед. И руки у них были теплыми, а лица добрые, на улице торговали блинами и так сильно пахло яблоками в карамели – они будто не знали, что пустота и разруха уже пожрала их соседей и скоро придет за ними. На следующей улице битва с разрушением была давно проиграна, и девочка пораженно смотрела на упавший, разбившийся купол.

Совсем как в церкви.. Но кому молятся эти существа?

В Ржавом царстве каждое слово – это не просто так. Это жизнь или смерть. Это чудо творения. И все, что было сказано тобой – может и будет использовано против тебя.

В Ржавом царстве – огромном, пахнущем тленом и яблоками. И совсем крошечном, если знать, как идти. Все отказывалось умирать по-настоящему. Даже у пустоты были глаза, они смотрели девочке в душу. Видели там место и надеялись запустить когти.

И как это было удивительно, как это было глупо. Вот они пышно гуляли в окнах ресторана, бесы и души, вот спорили из-за хлеба в открытых дверях булочной – пахло жизнью, хлеб всегда пах жизнью, и это казалось девочке чем-то невозможным. Более невозможным было только то, что будто никто не заметил, как соседнюю сторону улицы дичающая Сказка уже разрушила. Увила дома ветвями, и если смотреть очень внимательно, то какой-то несчастный прохожий врос в дерево прямо по ту сторону и его глаза до сих пор бездумно смотрели в пространство. Когда девочка подошла закрыть их, он произнес очень и очень тихо:

– Помни меня, пожалуйста. Меня звали «Слон». Сергей Евгеньевич. Я был добровольцем. Я за нашу страну сражался, за тебя сражался, девочка. Помни, пожалуйста. Может, скажешь кому?

И девочка кивнула. Девочка пообещала помнить. У всего в Ржавом царстве были глаза. Даже если они были очень крепко закрыты.

Девочка знала куда идет – в самое сердце царства. Замок высился над улицами, все здесь было вне времени, не отсюда. Будто из прошлого. Или из будущего. И в любом другом мире такой огромный и такой мрачный – черная скала посреди крошечных одноэтажных домов, плотно прижимающихся друг к другу боками, замок был бы не уместен. Но здесь он был пульсирующим беспокойным сердцем, продолжающим неустанно гнать кровь по сказочным венам.

Вот только кровь была дурная. И Сказка продолжала разрушать сама себя. И продолжит. Пока сердце не остановится.

Девочка ждала охраны или ждала сопротивления. Но ворота стояли открытыми – безмолвные и одинокие. Никто больше не встречал и не отговаривал. Не пытался остановить. Она только слышала, как любопытные невидимые бесы крались вслед за ней по кустам живой изгороди, шумели в розах.

Ей не должен был нравиться замок, но его одинокое торжественное величие отзывалось где-то глубоко, будто сразу у нее в костях. Ей не должны были нравиться скульптуры и крутые лестницы, и то, как вся жизнь будто растворилась, никто не попался на ее пути. Ей не должен был нравиться запах – пыли на солнце, свечей, холодного камня и простора. Зимнего простора.

Но ей нравилось, и когда она касалась перил лестниц, когда застывала, захваченная звездным небом на потолке..

Я ничего не знала о Сказке. Я думала, здесь живут монстры. Я думала, что здесь нет ничего красивого. Что все здесь ужасное и чужое. Но даже ужасное может быть красивым. Неважно, что стены и деревья смотрят на меня человеческими глазами, неважно, что я слышу, как в стенах по-настоящему шумит кровь, и что там, где древесина на перилах чуть треснула, она в самом деле сочится. Красная, черная или золотая – все одно, сок жизни. Неважно, что все здесь живое, и жуткое, и прекрасное. И ждет только прикосновения, истосковавшись по теплу. Жадное. Неважно. Я будто знаю это место. Я будто знала его всегда. Если бы я создавала Сказку, если бы я рисовала ее, не пожар в моей голове, а именно ее – она бы прыгнула прямо из моей головы и замерла на бумаге, противоречивая, половинчатая, неравномерная. И сразу же пустила бы в меня корни.

Я так долго бежала от корней, так сильно боялась привязаться. Узнать. Остановиться хоть на секунду. Но что, если это было со мной всегда?

Потому что это то, что делает магия Сказки с любым, кто был готов слушать. Пускает в нас корни. Остается теплым воспоминанием детства. Мы знаем ее до факта знания, она рассказана любимым маминым голосом и остается внутри навсегда. Даже когда больше нет мамы и уж точно больше нет детства.

Все уходит. А Сказка остается. И мы рассказываем ее снова и снова.

Сказка повторяется в нас.

И на самом деле мы все оттуда.

***

Комната была темной, и центром ее существования был огромный, дубовый стол – стол был химерой, его львиные лапы и раскинувший крылья на столешнице лебедь. Девочка ждала, что он бросится, и зарычит, и захлопает крыльями, и у стула во главе смутно угадывались рога, будто корона и будто проклятье. Девочка не смотрела по сторонам, но видела перо жар-птицы в банке. Локон русалки. Воду из множества магических озер в бутылках.

Сказка, засоленная, бутилированная, подготовленная к зиме.

Девочка не смотрела на планы на столе и уж точно ей не было дела до зашторенных окон. Ни луча света снаружи, только избыточное освещение огромной люстры.

И как сердцу справиться с таким простором? И как одно замкнутое, темное помещение может дать столь знакомой, привычной темноты?

Она нашла его. Человек в черном, худое, тонкое тело, он будто весь тянулся вверх. Он был знаком ей. Конечно, он был ей знаком. Но Сказка меняла своего Царя, как мы все меняемся, когда оказываемся дома. Сбрасываем все маски притворства и выдыхаем наконец. Вот только его лицо стало будто еще более хищным, еще более жестким. Сказка заостряла его черты, делала их чуточку жестокими, но и этого было достаточно. Сказка показывала его суть, потому что они были одной крови. Повторялись множество раз.

Саша узнавала корону из рыжих волос, и не узнавала вовсе. Узнавала лицо, начисто лишенное возраста. Бледное и гладкое, она не могла посмотреть на него дважды и увидеть ту же картинку – он был то совсем юный, ничуть не старше ее. То кожа беспощадно приклеивалась к черепу – и даже тогда он оставался собой. Он был всем на свете и ничем вовсе. Бесконечно замыкал один и тот же круг. Умирал сотню раз и возрождался в том же месте. В той же форме. Был отмечен каждой из смертей. Но настоящую запер где-то очень далеко. И надежно хранил тайну.

Девочка узнает. Она в этом особенно хороша.

– Александра, – знакомым был и его голос, но не то, как властно он разнесся по залу, как окрасил ее собственное имя. И другая наивная девочка подумала бы, что все это для нее. И это маринованное счастье – Сказка в бутылках. И эти планы. И все это волшебство. И птица на мосту.

Но они давно миновали эту ступень и оба слишком измотаны для обмана.

Когда он улыбался – криво, усмешка казалась режущей, но он ни за что бы не сделал ей больно. Ты в самом деле так в этом уверена? И даже она была знакома. Пустила в девочку корни. Очень давно. Усмешка достигла его глаз, голубой – будто сделанный изо льда. И черный. Настойчиво смотрящий прямо ей в душу. Девочка видела свое отражение. И там, где отражение смотрело на нее, оно неуловимо менялось тоже. Расправляло крылья. Сияло золотым. Девочка в отражении была здоровой, и непокорной, и жадной. Неукротимой. Дикая дочь дикой Сказки. Никогда не знающая покоя. Бес. Полный любопытства, полный жажды. Полный содержания. Чем-то, чем девочка сейчас не могла похвастаться, слишком измотанная дорогами и потерями.

У Сказки больше не было такой власти – восстановить ее, помочь ей, снова сделать ее целой. Но может быть..

Отражение так и осталось пойманным в его глазах, будто он ждал. И может быть..

– Какой приятный сюрприз, – он развел руки в приветственном жесте. И его ровный голос, спокойная манера – именно так рассказывают Сказки. Он знает. Конечно, он знает. Он стоит у истоков каждой из них, даже если не называет имени. Рука в перчатке, жест плавный, приветственный. Девочка смотрит. И девочка ждет. Все это – танец змеи перед броском. И она клялась себе, что была готова. Что она окажется умнее. Не станет молчать.

– Пришла спалить мое Царство дотла?

Что-то внутри взорвалось. И что-то треснуло. Девочка открыла глаза. По-настоящему открыла. И карего почти не осталось, внутри плескалось жидкое золото. Даже отражение в страхе отпрянуло.

– Не трудитесь, Ной.

Она помнила, как ей хотелось жить во внутреннем кармане его пиджака. Там, где спокойно и тепло. Там, где не потревожил бы стук сердца – у него не было сердца. И чтобы он гладил ее по волосам, будто это было обещанием, что все вот-вот закончится.

И все закончилось.

– Или мне стоит обращаться к вам Всемилостивейший государь? Царь Батюшка? – тон девочки был насмешлив, кусался и звенел, разрушал мягкую тишину комнаты. Хватит. Хватит.

– Или постойте. Я знаю еще лучше! Кощей Бессмертный?

***

Девочка была маленькая. И неуловимо жалкая. Крошечная, уставшая, бледная до снежного, слепила глаза. Единственным напоминанием о том, что где-то далеко в реальном мире буйствовала зима. Искусала девочку. Обожгла холодом щеки. Ободранная, кровящие порезы, на ногах, на коленях и ладонях. Ветки леса, враги и собственное упрямство ее не пощадило. Рваная одежда. Листья в золотых волосах. И голос звонкий и злой, то и дело срывающийся. Не слушался девочку вовсе.

Но когда она подняла глаза – она оставалась несломленной. Ломала прутья клетки, даже если повсюду сыпались золотые перья. Даже если было больно.

Она почти выкрикнула, рука протянутая к Ржавому Царю, могла бы быть мечом.

Прямым вызовом на бой.

– Как вы себя выносите?! Заперлись тут в своей воображаемой стране! А я видела. Я сейчас все видела! Она ничуть не лучше нашей! Тоже сыплется. Тоже разваливается. И все они тоже, тоже пляшут на костях. А на деле, скажите, не считают ли дни до того, как пустота пожрет и их улицу? Когда они тоже проснутся безумными и захотят сожрать соседей? Ваша страна смердит страхом и глухим отчаяньем! А вы здесь.. А вы!

И Ржавый Царь наблюдал. За тем, как она кричит, как разгорается изнутри золотым, огонь касается ее глаз, и каждая свеча в комнате обращена в одну точку пространства, тянется к ней. Как такое маленькое существо может создать столько шума?

Он знает. Всегда будет кто-то маленький и шумный. Всегда будут злые, кусачие слова. Пустота всегда будет жрать улицы. А он будет перед ней всегда абсолютно бессилен. В нем не было лекарства от безумия. В нем не было даже жизни. Только неизбежная смерть. Все избавление, которое он мог предложить. Замкнуть еще один круг.

Но вот она – что-то маленькое, что-то жалкое, что-то оглушительное, потерявшее все на свете и стоящее перед ним, кричащее так, будто в самом деле надеется перекричать смерти, и шторма, и что бы ей еще жизнь не бросила в лицо.

– Как вы себя выносите! Вы трус, трус, трус! Заперлись за своей личиной. Представляетесь Ноем. Бродите по миру неузнанным. Думаете, я не догадалась? Как вы спорили с Иваном. Как вы говорили о Яге. И когда вы приехали! Было сияние. Чертово северное сияние над Волгой! Да как же такое возможно. Я только потом вспомнила, северное сияние значит, что два мира опасно сблизились. Что кто-то перешел из вашего в наш. И это были вы! Появились. Все перебаламутили. И.. Вы нас бросили, когда были.. Вы были нам нужны, вы понимаете?

Ржавый царь молчал, чуть склонив голову. Он помнил вес короны, тяжелое давление металлического обруча на лоб. И на секунду ему показалось, что листья в ее волосах похожи на корону не меньше. И давление оказывали куда большее.

– Может быть, если бы вы там были, они бы все.. Они бы.. И Валли. И.. Вы же Бессмертный. Вы почти всесильный! Так как же вы это допустили?

– Ты ведь сейчас не хочешь меня слушать, правда, Александра? Ты просто хочешь домой. Мне жаль Валентину. Веришь?

Он не ожидал. Но девочка прыгнула на него, как бешеная кошка, осыпая ударами – не теми, которым ее когда-то учили. Злыми, и бешеными, и неловкими. И совершенно беспощадными. Она почти рычала.

– НЕ ВЕРЮ! Отбивайтесь! ОТБИВАЙТЕСЬ!!! Не стойте! Вы достаточно стояли в стороне! Сделайте хоть что-нибудь!

– Я пытался подавить восстание здесь, – он поймал ее так легко, будто ее тело не трещало по швам от бешеного напряжения и невыносимой человечности. Как легко они устают. Как быстро выдыхаются. Будто она была пухом одуванчика. Маленький человек с тяжелым, горящим сердцем. Если пожар разрастется – возродится сверхновой. Вот только это не его решение. – Иван обещает вечную сытость и вечное лето. Ты видела, на что похожа моя страна. Им уже все равно, рухнет ли старый мир. Многие из них уже и не помнят, как выглядело вечное лето. И они понятия не имеют, чего именно он хочет. Я нужен был здесь, слышишь? В противном случае он бы заявился не с крошечной армией, а со всем сказочным резервом. И того мира, который ты сейчас знаешь, уже не было бы.

– И это оправдывает все смерти? Замолчите! Замолчите! Их больше нет, и это все вы, ваш чертов Иван, это вы, вы, вы! – у нее прыгали губы, слезы на лице мешались с грязью и кровью. Девочка была настоящим лесным бесенком. И девочка была самым красивым существом на свете, потому что она была живая, потому что она чувствовала громко, что он мог различить ее сердечко между ребрами так, будто он держал его в руках. Когда ты живешь так долго, ты учишься различать сердца. Ее сердце горело. – Почему вы.. – когда она, наконец, расплакалась, громко, оглушительно, в полный голос, Ржавый царь осторожно выпустил ее руки.

Она выла, как раненая зверюшка и как потерявшийся котенок, смотрящий по сторонам в незнакомом дворе. С одинаковыми подъездами и одинаковыми окнами. Если где-то за этими окнами и ждали знакомые руки, то он уже едва ли смог бы вспомнить, где именно.

Пропало. Пропало. Все потеряно.

– Я просто хочу домой.

Глаза у нее были огромные, красные, мокрые. Совсем потерянные. Она все сжимала что-то под одеждой, возле груди. Движение неосознанное, несобранное.

Ржавый Царь узнал его легко. Еле слышный зов. Едва различимый шепот ключа от Центра, вдали от реального мира и от родного здания почти бессильный. Но он жался к ней, пытаясь успокоить.

– Те, кто входит в лес. Они потом.. – девочка резко выдохнула, не находя в себе сил. И когда ноги подвели ее, когда она неуклюже сползла на пол, она упорно цеплялась за край его пиджака, пытаясь встать, – они потом возвращаются. Они все. Потом. Возвращаются. Просто совсем другими. И я смогу тоже.

Когда Ржавый царь обнял ее, темнота стала абсолютной. Это стерильный воздух, лишенный запахов. Мир без ощущений. Совсем тихо. И совсем не больно. Будто все прошло. Все отменено. И бешеная пульсация в голове – она вот-вот перестанет мучить ее. И наступит тишина. И девочка понятия не имела, что за этот короткий – ужасный – промежуток почти забыла чужие руки. Что несколько минут? Часов? Дней? Или даже лет в волшебном лесу могут сделать твою кожу твердой от множества ран и множества переживаний. Что это время может сделать тебя неприкосновенной.

И когда ей бы уже обессиленно молчать, не находя в себе силы выдать и слово. И когда ей бы уже благополучно отключиться, забыв обо всем, что у нее болело, она все еще цеплялась, она все еще упиралась.

– Я вернусь домой. Дома не будет – построю новый. И вы, Бессмертный. Вы мне поможете. И если вы снова окажетесь трусом, я заберу ваше Царство.

Он только улыбался, одними глазами, не отвечал ничего. Держал крепко. Весь сказочный мир на одних плечах – и здесь от него требовалась малость. Удержать. Не дать угаснуть.

Они всегда будут входить в лес. Всегда будут разжигать новой жизнью все, к чему прикасаются. И всегда будут возвращаться. Всегда будут возрождаться новыми звездами.