Полые Кости

...Вспышки серебряного, похожие на какое-то верховное присутствие. Благословение или проклятье. Таня, непохожая на себя. Глаза совсем пустые – сделаны из серебра. В серебре, в ее глазах, в окрашенном по-новому мире места жизни нет. Только смерть.

...Раньше было три царства – Золотое, Серебряное и Медное. А осталось только одно.. Ржавое. Она не оттуда. Она будто еще дальше.

...Большой пожар, огонь до самого потолка и яркое оперение, будто из чистого золота. Касается лица и исчезает тут же. Горячие мягкие перья пахнут знакомо. Не вспомнить.

...Валли. Валли. Человеческое тело не может рваться с таким звуком. Хрупкое. Маленькое. И кто нас создал такими, такими пустыми и такими неловкими. Такими хрупкими. Валли. Спина Валли. Волосы Валли. Валли бросается, не думая. Та же девчонка. Валли. В.а.л.л.и.

...Холодно. Как же холодно. И как же все болит. Везде холодно. И везде болит. И жестко. И хочется расплакаться. И хочется.. Тепла хочется. Почему так холодно?

...Где я? И что – я?

***

При движении что-то хрустнуло. Что-то холодное. И мокнущее. Если касаешься его открытой кожей.

Саша вспоминает со скрипом – у нее есть кожа. И в этой коже есть тепло. И голова, если немилосердно болит, и так же немилосердно кружится, то это, в самом деле, такие мелочи. И ровным счетом ничего такого, с чем она не смогла бы справиться.

Вот только бы встать. Только бы открыть глаза. Только бы проснуться. А там новое ядерное утро – в Центре других, кажется, не бывает.

А еще в Центре никогда не бывает так безумно холодно.

Одним чудовищным усилием Саша открывает глаза.

Мир встречает ее белым. Будто за то время, что она спала, все цвета ушли. Будто осталась только стерильная беспощадная белизна. Если смотреть очень долго, можно забыть обо всем на свете.

Белый. И Саша вспомнила.

Чернота, в которую она проваливается. Жуткая и слепая. Серебро, за которым она гонится.

И что-то еще.. Что-то еще. Она похлопала глазами, точно сова, безуспешно пытаясь собраться.

Красный. Потрясающий, чудовищный красный.

Звук, с которым рвется тело наставницы. Упырь, достающий что-то живое. Пульсирующее.

Саша издала что-то, что могло бы показаться криком, но голос, будто отвыкший от использования, был слишком тихий. Слишком жалобный. Больше похожий на мяуканье.

Она привела себя в сидячее положение, еще одно усилие воли.

И снег все так же падал. И – она с удивлением, не с удивлением на самом деле, все это ерунда. Чувства притупленные. Далекие. Будто придушенные подушкой. Рождались где-то внутри. Но не достигали ее. Волга. Уже укрытая льдом. Уже присыпанная снегом. Отошедшая на зиму в спячку. Как все они.

А снег все падает, падает, падает. Хлопья крупные. Тают, едва соприкоснувшись с ее дыханием.

Снег – завеса белого в ослепительной черноте. Если присмотреться, вдалеке можно рассмотреть фонари.

Рядом был еще кто-то.

Она знала человека. Узнавала ее спутанные, склеенные кровью волосы. Ее дорогой костюм. Как всегда, мужского образца. Отличительная черта. То, как здорово на ней сидели эти костюмы.

Она знала человека, но никак не могла назвать ее по имени.

Она знала ее лицо. На которое решилась взглянуть только в последнюю очередь. И тут же отвела взгляд.

Не могу. Не могу. Не хочу. Не заставляйте меня.

И тут же разозлилась. До кипучего. До бешеного. Что значит ты, блин, не можешь? Давай, идиотка. Вперед.

Тело не слушалось, подгибались руки, подводили локти. Не слушались запястья. Болели колени. Тело было предателем еще большим, чем голос. Саша ползла по снегу, и в лучшем случае метр, отделявший ее от Валли, выбил и вытащил из нее все силы.

Саша схватила наставницу за запястья. Нестрашно. Ты только.. Только.. Все нестрашно. Я все сделаю.

Глаза у Валли были закрыты. И лицо спокойное такое. И Саше почему-то было легче. Она спит. Она спит и не видит плотного, укутанного в белое покрывало неба, то и дело прорывающегося снегом. Может, ей не так холодно?

– Теплая! Теплая! Ну же, Валли, – Саша принялась шуршать по ее карманам, надеясь найти телефон. Руки – предатели. Тело – предатель. Все от нее отвернулись в эту секунду, больше всего она сама.

– Я все сделаю. Ты только подожди. Ты только.. Ты лежи, ладно? Ты не думай. Я все сделаю, сейчас, сейчас, – Саша выудила наконец телефон из правого кармана пиджака, – Вот теперь! Теперь все будет хорошо.

Голос. Спокойный. Печальный. Знакомый.

– Сашенька. Девочка. Уже не нужно. Уже поздно.

И Саша развернулась. Саша зарычала. Саша была готова броситься:

– НЕ ГОВОРИ МНЕ ЭТОЙ ЕРУНДЫ.

Она наблюдала с ужасом, на секунду – но какая это была секунда. Всего на секунду Огонь отпрянул. Саша замерла. Остановила себя. Еще одно усилие воли. Вот, кто нас сюда перенес.. Когда она заговорила снова, то почти шептала:

– Не поздно.. Посмотри. Не поздно! Она теплая. А значит я сейчас..

Рука домового – маленькая и мозолистая. Очень горячая. Еле заметно дрожала. Когда он коснулся Саши, она осеклась снова. И заметила только что. Огонь выглядел не лучше. Его трясло. Будто весь цвет уходил. Будто он держался из последних сил.

– Сашенька. Все. Ее нет. Ее в первую секунду не стало. Во всяком случае, это было быстро.

– Чушь, – Саша упрямо трясла головой, Саша не собиралась сдаваться без боя, – Нет, нет, нет. Она теплая! Она теплая!

Когда домовой убрал ладонь, на коленях у нее лежал ключ. Одинокий. Какой-то невыразимо сиротливый. Ключ от Центра.

Маленький инструмент, отпирающий двери в огромный мир. Мир, который сделал ее своей, несмотря на все сопротивления. Мир, который смотрел на нее из глаз Валли каждый раз, стоило ей бросить взгляд на Сашу.

Вот сейчас она откроет глаза и..

Саша молчала. Саша пыталась вдохнуть. Выдохнуть. Нет слов. Или нет сил.

Чтобы выразить. Чтобы сказать это вслух.

А ключ, будто живой, будто пытался ее отогреть. Будто потянулся к ней. Будто ключная измученная душа завернулась вокруг нее. Попыталась прижаться.

Ему тоже бывает холодно?

– Нет. Нет-нет. Вы врете. Это проверка? Да? Глупый тест? Это наказание за то, в чем меня обвинил Иван? Вы проверяете, где моя преданность находится на самом деле? Правда? Да? Это..

Она сжала ключ с такой силой, что он врезался в ладонь. Ключ не сопротивлялся. Не сомневался. Саша ждала чего-то. Хоть какого-то знака. Но это было будто возвращение домой.

– Вы все.. Все.. Меня обманываете. Неправда.

Лицо Валли было таким спокойным. Будто она тоже вернулась домой. И это неважно, что за опущенными веками не видно леса. Он все равно принял бы ее в свои объятья. Саша смотрела. И смотрела. И она напоминала ей кого-то. Маму, на которую совершенно не была похожа. Доброго друга, о котором Саша всегда мечтала. Дом.

Ее не делали страшнее ни жуткая рана на груди. Ни перепачканное кровью лицо. Такая тихая.

– Ва.. Валечка.. – Саша закашлялась, потянулась к телу.

Не верю. Не верю.

– Пожалуйста..

Я сейчас отогрею. Я собой отогрею. Я тебя закрою.

– Не бросай меня.

Снег все так же падал. Равнодушный. Спокойный такой. Даже спокойнее лица Валли. А ветер с Волги был беспощадный, Валли холод не беспокоил вовсе. Ее ничто больше не трогало.

– Мам.. – Саша не помнила, когда произносила слово вслух в последний раз. Но когда становится невыносимо. Совсем страшно. Когда становится так глухо. Слишком больно. Боль такая огромная, что не вмещается в крошечное тело, – помоги. Я не хочу, не хочу больше это чувствовать. Не могу. Что мне делать. Выключите это, выключите.

Голос Огня был совсем слабым. И когда Саша подняла на домового глаза, он показался ей почти прозрачным. Борода и усы будто сделанные из дождя.

– Нужно идти, Сашенька.

И Саша снова затрясла головой, точно упрямый ребенок, который отказывался есть кашу: – Куда я пойду? Я ее тут не брошу! Огонь! И ты.. Ты прозрачный совсем? Ты тоже меня бросаешь.

– Девочка. Послушай меня очень внимательно. Тебе нужно идти. Ты ей не поможешь. Ты не поможешь никому, если сейчас здесь останешься. Иван найдет тебя. И если это произойдет, то ты уже точно ничего не сделаешь. Слышишь, маленькая? Надо идти. Валли всегда хотела, чтобы ты двигалась вперед. Саша. Нужно идти. Понимаешь?

Саша понимала. И не понимала вовсе. Куда ей идти? Зачем? Все кончено. Все проиграно.

И ее пальцы на запястье Валли – пульса не было. И Саше казалось.. Может быть, только казалось? Что кожа становилась холоднее.

Какой смысл.. Найдет он меня. А дальше?

Вместо этого она не сводила усталых глаз с домового, негромко произнесла вслух:

– Что мальчики? Вера? Юля? Что Игла? Что Центр? Огонь?

Лучше бы молчала.

Старый домовой, Огонь всю жизнь казался ей всемогущим. Всесильным. Такой мощи она не могла себе даже представить. И сейчас он только качал головой, будто избегая смотреть ей в глаза.

Ее прозрачный, дождевой домашний бес. Всемогущий отец Центра. Уходящий вслед за своей управляющей.

Он молчал. Хуже всего было молчание. Саша молчала. Огонь молчал тоже.

И Саша не могла заставить себя задать эти вопросы: Никого? Совсем никого? Но почему же?

Потому они молчали. Только ветер с Волги, только скрип снега при каждом движении Саши.

Когда она присмотрелась – Огонь плакал. Беззвучно. Бессмысленно. Еле слышно. Саше на секунду стало страшно.

Если плачет кто-то такой сильный. Кто-то почти всемогущий. Это, наверное, значит, что все совсем плохо?

И почему-то в эту секунду она знала одно. Кому-то сейчас еще страшнее.

Саша протянула руку – осторожно, будто боясь разрушить. Будто там осталось, что разрушать. Вокруг собиралась снежная буря. Вокруг догорали последние любимые. А она чувствовала себя неподвижной. Будто замерзла.

Ее пальцы не смогли коснуться Огня, только прошли насквозь. Его материальная оболочка разрушалась, и она уже ничего не смогла бы с этим поделать. Так что Саша просто держала руку рядом, позволяя чувствовать тепло.

– Ты был потрясающий, ты знаешь? Ты был лучше всех.

Голос дрогнул, но Саша знала, что она не заплачет.

– Сашенька?.. Пообещай, что пойдешь.

Саша кивнула. Обещание. Сколько обещаний ей было дано. И все впустую:

– Обещаю.

Огонь улыбнулся. Он казался таким старым. Он казался вечным.

Вечность закончилась в одну секунду. На берегу Волги, вечность выпустила последний вздох, он остался на Сашиных пальцах. И она не сжала ладонь, не стала задерживать. Позволила ему лететь дальше.

Свободно.

***

Домовой Огонь пережил несколько управляющих. По-настоящему контракт ведь заключается между домовым и.. Домом. В этом случае Центром. Но вот только Огонь любил Валли безмерно, потому что молодая неугомонная девчонка появилась в Центре и принесла с собой жизнь. Массу радостной, подвижной суеты.

Появилась Валли. А вскоре – эти шумные, невоспитанные дети. Они носились по его Центру, скрипели половицами, они отдирали случайно обои и не давали никому покоя.

Огонь любил безмерно и их. Спокойного и хитрющего господина Грина, мрачного и взрывного господина Марка, любимицу его дочери – капризную и настырную госпожу Сашу.

Но его Центр был почти разрушен. Управляющая, которой он служил верой и правдой, остывала в снегу. А его девочка не плакала, только крепче сжимала ключ в ладони. Людей любить опасно, это знал каждый бес. Привязываться к людям. Люди были такие хрупкие, такие ненадежные и такие недолговечные. О, привязываться к людям было по-настоящему опасно. Ваши жизни могут оказаться связаны, и хотите ли вы такого исхода? Оказаться намертво запечатанным с чем-то столь.. Смертным. Но они такие мягкие. Такие горячие. Такие чувствующие.

Огонь сказал ей: «Иди». И знал, что она его послушает.

Уходить было нестрашно.

В конце концов, столько лет он работал. Это как засыпать.

Мир еще никогда не был таким легким и таким прозрачным.

***

Огонь растаял. И вот теперь ночь стала совсем темной. Саша усмехнулась. Горько. В сторону. Невозможно было дальше притворяться, что Валли встанет. Невозможно было притворяться, что Саше есть, куда идти. Невозможно. Или что ей есть, за что бороться?

Вот только есть. Сашина усмешка стала еще шире, она почувствовала, как зубы задевают нижнюю губу, и сжала их крепче. Еще сильнее. Пока не выпустила кровь. Она бы не удивилась, будь закат сегодня кровавым. Слишком много крови и смертей для одних суток.

Вот только есть за что бороться. Ублюдочный братец сейчас, наверняка, понятия не имеет, что ему делать с Татьяной. Она все еще у него. Пусть Центра нет. Есть она.

Действия такие медленные. Сплошной автопилот. Первое, что Саша сделала – повесила на шею ключ от Центра. Спрятала под одежду. Она успела разглядеть на нем нестирающееся кровавое пятнышко.

Я вернусь к тебе.

Ее призыв остался неотвеченным. Если где-то, парой улиц выше, здание и ждало. И стояло до сих пор. У него не было сил ей ответить.

Саша развернулась к.. К Валли. Даже если ее больше здесь не было, это все еще Валли. Все еще их Валли.

Та, кто сказал ей, что большой огонь ее здесь не достанет. Та, которой Саша дерзко ответила: «Я не боюсь большого огня!» И может быть только поэтому, из чистого упрямства, не боялась на самом деле.

Саша сжала телефон Валли крепче. Набрала номер.

– Доброй ночи. Набережная реки Волги. Обнаружено тело женщины. Судя по всему, нападение зверя. Огромная рана на груди. Ее звали Валентина Климова. И, возможно, у нее до сих пор есть родственники в Москве.

Саша слышала шум. Слышала встревоженные голоса. Слышала волнения. Слишком много волнений, всегда они волнуются постфактум. Когда все самое страшное уже случилось.

Саша слышала призыв оставаться на месте, вместо этого она отключилась. Осторожно положила телефон Валли на грудь, повыше раны, провела пальцами по лицу наставницы.

– А я тебе ведь никогда не говорила, какая ты красивая, правда?

Скоро снег перестанет таять. Запутается в ее ресницах. И она будет совсем холодная.

– Только, что не хочу быть на тебя похожей. И ты знаешь, до сих пор не хочу. Но у меня твой ключ. И я будто стою на твоем месте. В твоих следах. Когда говорят иди. И ты понятия не имеешь, куда именно. Чего эти люди от тебя хотят.

Валли молчала. И это дикость. Ни слова больше от нее. Никогда. Валли молчала.

Как я хочу слышать твой голос. Я не хочу забыть. Я не могу забыть. Еще и его.

Валли молчала. Молчала, когда Саша бормотала заговор – стереть все ее следы. Никто не касался тела. Никто не касался телефона. Никто не стоял на снегу. И ничего не было.

Только звери. Чудовищные мертвые звери.

От которых я тебя не уберегла. Зато ты.. О. Ты справилась отлично.

– Так что.. Я пойду. А ты спи крепко, лучшая из лучших.

Хотелось обернуться. Посмотреть на Валли взглядом побитого щенка. Все еще глупо надеясь, что она встанет. И Саша знала, если она это сделает – то разревется. То останется. Если она это сделает, то прорастет в снег кожей и костями. Пустит корни. Так и не сможет уйти.

А ей пора.

Сколько обещаний ей было дано. И все впустую. Кажется, кому-то пришла пора их сдерживать.

Я буду первой.

Ноги держали ее плохо. А голова кружилась немилосердно. Перед глазами прыгали черные точки и белые точки. Черные точки и белые точки. Это снег и дурнота.

Саша не оборачивалась. Продолжала упорно двигаться вдоль линии берега. Скованная льдом Волга спала, но Саша знала – если лечь на лед, услышишь ее гул. Ее живой ток. С Валли так больше не сработало бы. Саша не оборачивалась. Не позволяла себе даже подобной мысли. Ни в коем случае.

Нельзя оборачиваться.

Беги. А побежишь через лес, погонятся за тобой, лес заохает и заахает, застонет – не оборачивайся. Обернешься – тут же сгинешь.

Саша была хорошо обучена. И пусть ноги не слушались. Пусть сил не было. Все это совершенно неважно.

Рано или поздно белая пелена кончится. И будет лестница. И вот тогда. Тогда..

Ей нужно было только уйти быстрее, чем приедет полиция. И это как раз было совсем не сложно.

Саша сделала еще один шаг. Еще один.

Не оборачивайся. Обернешься – сгинешь.

Она только увидела впереди лестницу и..

Надо идти.