Глава 19. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ
Тишина, холод, все взгляды, скрещенные на Викторе.
Он этого прицела будто не замечал. Он не удостоил Таню даже взглядом.
Что она для них? Та же вещь, лишенная мнения? Эксперимент, свернувший не туда?
Виктор смотрел на Валли. Смотрел долго. Выжидая. Вероятно, смотрел так множество раз в ожидании, пока она примет правильное решение. Валли всегда делала ровно то, чего от нее не ждали. Принимала решения, которые нельзя было назвать удобными. Валли не была удобной.
Время будто прорезиненное, тревога прорвала эту резину в один момент. Саша хотела закричать, хотела предупредить, предчувствие буквально взрывало ей мозг, давило на все ощущения. Ей бы не стоять на месте, рваться вперед. Но в благоговейном ужасе застыли даже бесы, зная, что люди – не люди, вышедшие сразу из Сказки удивительные существа, могут им сделать за непослушание. Какими жестокими бывают наказания.
Воздух звенел и пел, оповещая о чьем-то появлении. И эта песня похожа на финальный залп, ложная весна, которая приведет за собой только чудовищное вечное лето. Опустошит землю. Ладан и мед. Когда я научилась чувствовать его появление еще до того, как оно реально случится.
И не успела. Слова так и не покинули приоткрытый рот.
Иван возник из ниоткуда, будто шагнул из очередного отражения. Безупречный каждым сантиметром. В мареве битвы он даже не примял одежду. Его рука легла на Танино плечо, отделяя ее от Валли одним резким движением.
Он не взглянул на Таню тоже. Вещь. Непослушная лабораторная крыса.
– Любовь моя, – он обращался к Виктору, – Если ты ждешь, что Валентина примет правильное решение и согласится скооперироваться – у нас нет на это вечности. Я сэкономлю нам время. Она его не примет.
Он обернулся к Тане только теперь. Вечное беспощадное лето. Лучше бы ему молчать. Лучше честный холод Виктора, он, во всяком случае, не дает никаких лишних надежд.
Но Иван улыбался, будто принимал в гостеприимные объятья. И его голос был нежен, превращал всех вокруг в жужжащих нелепых мух, летящих на мед, начисто забыв, что он отравлен. Приговаривал к смерти в золотом, прозрачном меде.
– Добро пожаловать домой, Татьяна.
Лучше бы ему молчать.
Весь Центр до самого фундамента пришел в движение.
Будто застонала сама земля от невыносимой нагрузки. Застонала, и задрожала, и сдалась.
И где ей было выдержать Таню? Где ей было выдержать такую мощь. Если ее даже вообразить было страшно. Если не удавалось ее постичь хрупким, человеческим разумом.
Саша слышала, как кто-то кричал. И слышала, как кто-то плакал.
Слышала множество голосов, а в следующую секунду помещение взорвалось ослепительным серебряным светом.
Нет. Взорвалось не помещение.
Это Таня. Все это Таня. Одна маленькая, беспощадная Таня.
***
И в голове неуместно и нелепо на повторе крутится песня с томным и печальным вокалистом, поющим прямо в душу о том, что не потерять бы в серебре. Ее одну. Заветную.
А в остальном сознание – чистое. Разум – чистый. Ничего лишнего. Ни слова. Ни звука. Ни взгляда. Ослепительная, невероятная чистота. И пустота. Будто все лишнее вынесли, дав дорогу серебряному.
И там, где горячо, там, где тихо, в восхитительном, благословенном ничего девочка нашла себя. Сначала нащупала маленькую пульсирующую точку. Это душа, и она растеряна. Маленькая птичка, что ты будешь делать, когда заслоны реберной клетки вокруг тебя исчезнут?
Следом, добавился оглушительный стук: ту-дум, ту-дум, ту-дум, ту-дум.
Это сердце.
Подумала девочка. Мое сердце.
И вслед за сердцем потянулась, нашлась – возвращение в собственное тело почти больное, а вокруг до сих пор пылает серебряный.
И вот ее руки – пытаются закрыться от ослепительного потока, девочка ждет, что серебряное пламя слижет кожу, не пожалеет кости, будет поглощать и истреблять до тех пор, пока не очистит мир. Пока не сделает его пустым. Полым. Готовым принять новое содержание и новое значение.
Не сейчас.
Вот ее душа. Трепещет и не может найти покоя. Вот ее сердце, темп ровный, не подводит никогда. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Вот руки, сжимаются против воли. Хотят то ли поймать. То ли от чего-то закрыться. То ли удержать.
И это будто вынырнуть из невероятной серебряной глубины, а еще вероятнее, из самого себя, из самой глубокой точки собственного зрачка.
Где ты и прятался все это время.
Вернись домой.
Девочку зовут Александра.
И в свое тело она возвращается, как возвращается в Центр. Возвращается домой.
Разводит серебряный поток руками.
Девочку зовут Александра, и она слышит множество голосов.
Будто очень издалека.
Она дома.
***
Голоса. Крики. Бегущие в страхе, сносящие все на своем пути бесы. Саша чувствует мокрый плюх водяного, утыкающегося прямо ей в колени.
– СМЕРТЬ! СМЕРТЬ! СМЕРТЬ ИДЕТ!!!
Она никогда раньше не видела такой паники, но серебряные лучи летят по комнате. Серебряный туман почти рассеялся.
Когда Саша смотрит на то место, где должна была стоять Таня, где должен был ее держать Иван, где за ними холодно наблюдал Виктор – она не видит ничего.
Туман рассеется. И не останется даже следа.
Танино присутствие летящее, шлейфовое, словно аромат парфюма в воздухе. Ускользает дальше и дальше. С каждой секундой. Вроде и задержалось, а самой Тани уже нет.
Иван утащит ее по проходу стеклянной галереи дальше. И все будет бесполезно. Все будет потеряно.
Саша оглядывается по сторонам беспомощно – и все застывшие. Все пытаются закрыться от лучей, которые уже не могут их достать. Саша понятия не имеет, как ей удалось так быстро вернуться из транса. Но знает только, что, когда свой путь проделают остальные, – будет уже слишком поздно. И потому ей нельзя опоздать.
Когда серебряные вспышки погаснут – все завершится.
А дело проиграно.
Так не дай же ей погаснуть
Саша по ступеням не бежит – взлетает, сшибает попавшихся по пути все еще перепуганных до потери сознания бесов. Паника. Растет и множится. Если бы Саша хотела – смогла бы запустить в нее пальцы.
И ступени все никак не кончатся.
Но она догонит.
Верх лестницы – дальше небольшой коридор. И галерея. Вот оно. Почти.
Что ты будешь делать, когда догонишь? Что ты сможешь против силы солнца?
Саша закусывает губу – упрямая и непослушная. Никогда не делает как надо. Только хуже. И пусть.
Неважно, что я сделаю. Задержу его. Дам ей шанс на сопротивление.
***
На площадку между двумя зеркалами она выкатывается в ослепительной серебряной вспышке. Рыча и шипя, точно взбешенная кошка.
Ей кажется, что она успевает поймать самый краешек видения, ухватить его за хвост.
Девушка, сотканная из серебряного пламени.
Черный силуэт одного мужчины.
Увенчанный золотым сиянием силуэт второго.
Но серебро полыхает в последний раз и исчезает.
Зеркальный проход не может закрыться по-настоящему. Но Саше кажется, что она слышит этот грохот.
– ЧЕРТ!
Она успевает подняться на ноги. Успевает даже рвануться навстречу. Но этого недостаточно. Всего недостаточно. Не хватает, чтобы удержать. Не хватает, чтобы догнать. И не хватает, чтобы что-то изменить. Недостаточно, чтобы заметить движение сбоку раньше.
Но мир вокруг окрашивается тревожным, будто забыв, что
он недавно был серебряным. Саша не видит, Саша скорее чувствует нечто. Дурное намерение, направленное на нее. Один погибельный прыжок.
А после как дома.
А после спина Валли, отделяющая Сашу от опасности – кем бы она ни была. Спина Валли, до сих пор отливающие серебряным торчащие во все стороны волосы.
Валли.
Всегда ровно в этом месте.
Между ними и бедой.
***
Звук, с которым разрывается плоть, с которым ломаются кости – он впечатывается в память раз и навсегда. Точно так же, как впечатывается шум, гул и скрежет большого пожара. Большой огонь изничтожил и пожрал.
Упырь делает то же самое.
Саша не видит. Но может представить. Или видит абсолютно все. Но кровь брызжет на мертвое – отдающее в синеву лицо. И Валли выгибается. Так не должно быть. Так живые тела не ведут себя. Так не бывает. Этот изгиб, эти никогда не подводившее ее раньше – но сейчас предательски подогнувшиеся ноги.
И этот звук. Все не так. Все жутко. И темно. И..
ТАК НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ.
Хочется кричать. Саша молчит.
И если упырь сжимает в окрашенных кровью когтях что-то живое. Еще секунду назад живое. Трепещущее. Саша не хочет знать, что это.
Она бросается. Как всегда, не думая, как всегда слишком поспешная. Ловит наставницу прежде, чем она успевает коснуться земли.
И кровь, как же много крови.
Вот ее руки, и они в крови.
Вот упырь встряхивается, и Сашины волосы – золотая корона, тоже умытая кровью.
Вот лицо Валли, и Саша уже сейчас знает, что запомнит его именно таким. Жутким и перекошенным. Крик, которого не последовало.
Горячее, мокрое, красное. Отвратительное.
И Саша помнит, что мир имел цвет, что секунду назад все было серебряным.
Но забывает, что бывают цвета кроме красного.
Пламя, раскаленное до красного. Боль. Красная. Кровь – красная, красная, красная, красная.
Саша все пытается удержать пальцами жизнь, но жизни нет.
Упырь облизывает пальцы. Громко. С омерзительным звуком. Это Саша запомнит тоже.
– Вкусная. Я знаю, что ты еще вкуснее, маленькая птичка.
И все, что Саша помнит – это как дергаются пальцы Валли, еле заметная дрожь, последняя конвульсия. Как Саша пытается закрыть ее собой от новой атаки. Сгибается. Собирается беспомощным шариком. Защитить.
Всегда слишком маленькая для реального сопротивления.
Неважно. Ей же еще можно помочь. Ей же еще можно помочь. Я же еще смогу ей помочь.
И помнит, как все завыло, как все снова застонало. Как чудовищная сила обрушивается на нее – где тебе с такой справиться. Ее так много. А тебя так мало, нет почти. Ты – глупый кровяной сгусток.
И пальцы, ведь если ее пальцы секунду назад дергались. Может быть, еще не поздно? Еще ничего не поздно.
Но мы опоздали. На целую жизнь.
И как мир окрашивается сначала в красный. А потом все проваливается в такой мрак.. Мир становится черным.
Мир, где не нужно помнить даже свое имя. Где ничья жизнь не утекала между пальцев.
Мир, где не осталось красного.
Черный смыкается над ее головой.
Во всяком случае, это не больно.