Полые Кости

Хуже самой черной беды только ее серое предчувствие. Невидимый предвестник. Когда до этого ослепительно белый, снежный день затягивается серым, будто полинялая тряпка, полотном. Не беда, нет. Только радикальное ощущение того, что что-то идет не так. Картина мира расплывается, и все то, что раньше казалось нейтральным, беспристрастным, вдруг окрашивается во все оттенки слова «опасность.» И будто кричит.

Беги.

Но двери были закрыты. И бежать было некуда.

Мятежный и Грин успели закончить с первым этажом – все еще без единой зацепки. Ничего, что могло хотя бы отдаленно напомнить что-то значимое, ничего, что могло бы им помочь. По плану здания они знали: на втором этаже все самое главное. Спальня хозяина. Спальня Веры. И даже кабинет. Все дороги вели туда, так или иначе. Но чувство нарастающей тревоги. Разочарования. Оно уже поселилось плотно, сразу где-то в костях. И не давало покоя.

А что, если не найдем? А если он не держит нужных вещей дома? А как будем выбираться?

Мир Грина окрасился в серый ровно в ту секунду, как они закончили обыск этажа и сделали шаг в направлении лестницы. Будто полумертвый голос шепнул на ухо: «Беги». И бросил на произвол судьбы, стараясь спастись самостоятельно. Будто мертвых могло еще хоть что-то напугать. Ассоциации с мертвецами, конечно, тревожили. Не в доме Виктора. Не здесь. Не сейчас.

– Марк, постой, – Грин поднял руку в запрещающем жесте, и все в мире было невероятно медленным. Сколько тысячелетий может уйти на то, чтобы поднять руку? Он не был живым человеком, был будто окаменевшим ящером, и любое движение давалось с трудом. Одну тяжелую каменную лапу можно было переставлять долгие десять лет.

Мятежный собирался поставить ногу на лестницу, обернулся на него с искренним беспокойством, и Грин как-то нелепо, неуместно про себя отметил: И если я вижу его лицо в последний раз, вот с таким выражением, то..

Не время прощаться.

Нога коснулась ступени, и помещение пришло в движение. Зашептало. Заволновалось. Комната будто стала объемнее, огромное и без того пространство с массивной мебелью стало еще больше.

Сначала ворвалось зловоние. Тот, кто хоть раз имело дело с бесами, – особенно с теми, кто был какой-то формой мертвеца, – прекрасно узнал бы этот запах из тысячи.

Грин развернулся моментально. И все равно будто опоздал.

В раздувшемся до размеров мертвой вселенной помещении их был целый легион. Огромная мертвая армия. Что Виктору стоило поднять армию мертвецов. Достал Ягу. Уж точно достанет и их.

Толпа не бросалась. Грин ждал. Мертвецы не двигались с места. Грин все еще ждал, рука тянулась к внутренней стороне куртки, где ждали своего часа колья. Ни один из них в жизни бы близко не подошел к дому Виктора невооруженным.

Грин скорее чувствовал на каком-то интуитивном уровне, чем реально видел. Мятежный встал с ним рядом.

И толпа разошлась – мертвое войско, некоторые двигались, придерживая осыпающиеся конечности. Дали путь реальному лицу катастрофы. Грин узнавал их и предпочел бы не знать вовсе. Черт. Вот черт!

Армия встречала своих генералов мертвым молчанием, мертвым же взглядом, устремленным только вперед. Но Бронзовый и Серебряный мужчины, тронутые тленом, в костюмах и очках, стояли напротив. Как обещание того, что боя не будет. Будет бойня.

Бронзовый колдун оскалился омерзительно, продемонстрировав весь набор искусственных зубов, тоже отливающих бронзой.

– Вечный господин посылает вам свои приветствия. И выражает надежду на то, что в доме его друга вы чувствуете себя комфортно, мелкие воришки, – он не открывал рта, голос звучал сразу в голове, оставлял за собой грязный след, и Грину хотелось прополоскать мозг сразу в хлорке, выкинуть урода из головы, но обычные ментальные блоки на них будто не действовали. Колдун, кажется, над его попытками потешался. Кривая улыбка прорезала рот, и оттуда все еще не вырывалось ни звука. Он продолжал: – Вечный господин приказал сохранить вам жизнь. Во всяком случае до определенного момента. Пока ваша дорогая наставница не сделает правильный выбор. Или неправильный. Все зависит от того, насколько глупа ведьма. Но как по мне – так она непроходимая идиотка. Будет упираться. Правда?

Грин слышал скрип зубов Мятежного совсем рядом, будто Марк наклонился к его уху. Чувствовал плохо сдерживаемый гнев. Но даже это было сейчас неважно. В эту секунду, по-настоящему, имела значение только одна вещь.

– Они в Центре? – Грин знал, что дал себя поймать. Что нельзя вступать в переговоры с колдунами. Что лучше не касаться их вообще. Ни мыслью, ни взглядом, ни тем более словом. Что ему не нужна подобная связь, а вот они совершенно точно ей воспользуются. Но мысль об Иване, о Викторе, об их присутствии в Центре, дома, в непосредственной близости от Валли. От Тани и Юли. От Саши, которую он предпочел бы больше никогда в одном помещении с Иваном не видеть, он жал в ней на те рычаги, о которых она сама, кажется, не подозревала, пока не становилось больно. Забавным было только то, что это работало, кажется, в обе стороны. Неважно, блефует колдун или нет. Мысль угодила в цель. Ударила чертовски близко к дому. Взорвалась. И их засыпало осколками.

– Конечно, они в Центре, змееныш. Глупый мальчишка, думаешь, вам бы позволили разгуливать по дому Виктора. По дому самой смерти! Просто так. Если бы у этого не было никакой цели. Ты еще глупее, чем кажешься, в таком случае.

Это еле слышный шорох. Не звук даже – его призрак. Говоривший только о том, что Мятежный готов. Грин незаметно придержал его за край куртки. Это молчаливая просьба. «Дай ему закончить».

Он знал, что на уме у Мятежного. Ровно то же самое, что настойчиво долбило в разум ему самому. Бросить все к чертям и рвануть в Центр. Неважно, правда это или нет. Убедиться. Проверить. И если необходимо – остановить.

– И хотя господин приказал вас пока не трогать. Ты, змееныш, стоил нам брата. И потому вы умрете. Никто не заплачет, правда? Будет некому. Все умрут. И очень возможно, что сегодня.

Это решение. Это тот момент, когда курок спущен и выстрел уже не удержать. Не отменить.

Это та самая секунда, когда тревожное серое предчувствие беды превращается в черный. В беду.

***

С жизнью в Центре учишься готовиться к смерти каждый день. Не знаешь, когда именно умирать. От чьих рук, лап или копыт, злого заговора или.. Выбор огромен. Готовишься умирать каждый день все равно, обстоятельства не так важны. Не важно даже место или время. Вопрос в том, было ли за что умирать. Был ли ты хорошим солдатом. Что ты после себя оставишь.

Грин Истомин был готов умереть еще раньше – едва ли не с момента рождения – собственная природа-недуг, сидящая глубоко в костях, диктовала ему свои условия. Не знала милосердия. Он был готов умирать, каждый день, уже много лет. Но не сегодня. Только не сегодня.

Вот так просто, бестолково, ни за что?

Мысли прыгали. Одна. Другая. В перерывах между атаками. Он не отметил, в какой момент мертвая орда на них бросилась. Но успел заметить, что их было слишком много. Неважно, насколько ты хорош. Что можно сделать с такой мощью?

Единственное, что может достать колдунов... Он отразил удар слева. Их все теснили выше и выше по лестнице. Загонят в угол. Сожрут к чертовой матери. Главное – найти удачный угол. Единственное, что может их достать – мое дыхание. И значит этот раз действительно последний. Скорее всего.

– Даже не думай, – приглушенное рычание раздалось по правую руку от него. Мятежный не успел даже сбиться с дыхания – продолжал говорить без запинки. Они продолжали работать слаженно. Меть мертвецам в сердце или в голову. Самым ослабленным, самым разваливающимся иногда достаточно и царапины, если оружие было заговорено. На нас не элитные войска бросили. Решили задавить количеством.

За собой они оставили лестницу, заполненную разлагающимися телами. Когда смерть прибирает их окончательно, они гниют еще быстрее. Будто наверстывают упущенное.

Мертвец возник прямо перед Грином. Он видел только жадный, широко распахнутый рот, начисто лишенный зубов. Десны, превращенные в гнилую кашу. Все они хотят тебя сожрать. И больше ничего.

Лишены разума. И потому легкая жертва в бою. Вот только не в таком количестве. Мертвец в месте удара будто прорвался, будто та сила, что им двигала, выходила именно там. Он сдулся, словно шарик.

Грин ударил легко, прежде, чем мертвые пальцы успели его коснуться. Услышал рядом одобрительный смешок Мятежного – и как он умудряется сейчас говорить:

– Отлично, Истомин!

Все это только ради того, чтобы место одного мертвеца занял следующий.

– Не смей. Думать. О смерти. Не сегодня, – Мятежный продолжал сквозь стиснутые зубы. Он дрался всего на полшага впереди. Последний оплот между Грином и мертвецами. Грину это было ненавистно. Не надо подвергать себя лишнему риску. Не из-за меня. Грин знал, что был хорош. Знал, когда увернулся от зубов очередного покойника. Знал, когда пригвоздил его колом к полу. Но никогда и вполовину не был так хорош, как Мятежный.

Подумать только. Он до сих пор не выглядел уставшим. А дурнотное чувство вовсю прижимало Грина к полу. Невыносимо.

– Сегодня.. Нужно вернуться в Центр.

В Центр. Единственное, что имело смысл. Где-то, где они были нужнее, чем в кишащем мертвецами доме. Где-то, где их ждали.

Слово «Центр» отдавало знакомым и кровавым на языке. Что-то другое. Что-то свое.

Грин чудовищным усилием воли поднял руку – закрыться от очередного удара. Поймал встревоженный взгляд Мятежного.

Не смотри на меня. Смотри на противника.

Но Мятежный смотрел на него и потому не видел. Или предпочитал не видеть, что-то занимало его больше.

Грину было плевать на кровь в уголках рта и на плывущий угол обзора. Грину было плевать на то, что каждый рывок выжимал из его тела последнее.

Мертвячка – отвратительно раздувшаяся, волосы, вылезшие из головы только местами, остальные висели сосульками, закрывая лицо. Руки, лишенные ногтей. Вырвали до смерти? Потеряла в бою? Но вот она – воплощение гнили. Прыгнула на Мятежного сзади. Шипящая. Бешеная.

Страшная.

Распахнула рот и обнажила зубы – метила в шею. Где жизнь, где бешеная пульсация крови. Они способны ее услышать и у подножья лестницы, потому и лезут наверх с таким упорством.

– Марк, осторожнее!

Один прыжок. Один невероятный, чудовищный, рвущий мышцы и жилы. Один прыжок.

Они оказались лицом к лицу – Грин и мертвячка. Он видел это в ее лице – она силилась провести какие-то вычисления в огрубевшем после смерти разуме. И не могла. Он чувствовал взрывающую мозг вонь. И как что-то теплое течет по подбородку. Срывается и падает на пол.

И покойница вместо того, чтобы напасть на него или на Мятежного, только крепче запустила когти ему в плечи.

Одна секунда.

Покойница улыбалась ему широко, демонстрируя безобразный рот.

– А ты совсем невкусный, братец. Ты уже почти как.. – он ударил. Со всей силы, вложил в удар, кажется, все, что у него осталось. Кол вошел в глаз безупречно. Грин ждал сопротивления плоти. Ждал отпора. Чего угодно. Но она только ухмылялась, пока безумный огонек не погас у нее в глазах окончательно, пока она не потеряла всякую форму. Но последнее слово – ее последнее слово, все же успело повиснуть в воздухе. Точно обещание. Или проклятье, – мы.

Тело сказало ему «нет». Перетруженное, перенапряженное тело. Не предназначенное для нагрузок. Для жизни в целом. Только умирать.

Сначала он ощутил только монструозную убийственную усталость – руки, ноги, даже мозг, который должен бы этим рулить, но не мог. Он сдался первым.

Ноги отказались держать его.

А после все взорвалось болью. Слишком большой для одного человеческого тела. Слишком горячей. Грин знал, в чем его беда. Его тело не годилось для таких температур. Потому и сдавалось.

Потому кровь у него изо рта текла раскаленная и дурнота была такой же.

Грин знал одно. Предчувствие беды было серым. Сама беда – черной. А боль – красной.

Раскаленной. Испепеляющей.

Он захлебнулся на собственном вдохе.

На единственную секунду ему удалось сфокусироваться на мелово-бледном лице Мятежного, когда тот рванулся к нему.

Кажется, звал его по имени.

Грин, наверное, ничего больше не хотел, кроме как остаться с ним. С ними. В любой точке пространства.

И называть друг друга по имени.

Красный сомкнулся над ним. Сожрал. Как пожирает огонь. Красный и был огнем. Его собственным. Идущим изнутри.

***

Тихий и темный дом, подъездная дорожка, вкусно, звонко хрустящая снегом. И эти великолепные деревья – древние, посмотрите на стволы! Надежно укутанные Морозом в снежные шали. Теперь до весны. Зима в Поволжье ее убивала, такой холодной она в Москве не помнила и не была уверена, что все природные духи не одичали здесь разом. Статистика Центра, впрочем, говорила, что все идет так, как должно.

Вера не была дурой. Не дала завораживающему зимнему пейзажу обмануть ее. Отвлечь ее было еще сложнее. В голове Веры Воронич постоянно работала адская машина, направленная на поиск решений – она сама, может быть, и не хотела. Но это то, как ее воспитали. Ни тихий дом, ни лживая темнота, ни напускная, преувеличенная атмосфера покоя – радость соседей, для нее работали. Все это было ерундой. Отводом глаз. Никто бы ничего не услышал до тех пор, пока не оказался внутри.

Даже если в доме ад – это ведь неважно. Лишь бы соседи чего не подумали.

Вера чуть скривилась:

Проклятая логика.

Она совершенно не удивилась, обнаружив дверь открытой. Но дотронулась указательным пальцем до скважины, обвела ее по кругу. Ее голос не терпел противоречий, не знал сомнений. Вера завидовала собственному голосу.

В ней самой сомнения множились.

– Узнай меня.

И замок узнал. А вместе с ним им и дом. И невидимая завеса поддалась под ее напором. Пропуская. Отступая. Дом весь изнутри искрил, ему будто не терпелось что-то ей показать. Точно очень гордый котенок, приволокший хозяйке в постель голову мыши.

Смотри. Смотри, кого поймал! Смотри! Скорее, скорее смотри. Я молодец? Я все сделал правильно?

Вера не знала, что ему ответить. Дом спешно восстанавливался, встречая хозяйку. Виктор ненавидел грязь. Ненавидел беспорядок. И какой же ужас царил в доме за секунду до ее появления, если дом, наученный, заговоренный, выдрессированный, как тигр в цирке, не справлялся с объемами. Вера видела следы недавней битвы повсюду. Расплывавшиеся и тут же втягивающиеся в пол лужи, будто их и не было. Кровавый след. Эхо недавно звучащих хрипов, криков и голосов. В самом углу главного зала ей показалось, что она увидела криво усмехающееся лицо колдуна. Бронзовый, неживой. Карикатура на жизнь, убогая, но настойчивая. Он приложил палец к губам в издевательском жесте, указал наверх и.. Исчез.

Вера не стала его догонять, не попыталась продолжить преследование. Пусть катится. Она разберется позже. Со всем.

Мысль вызревала, но ей здесь было не время и не место. И Вера изо всех сил гнала ее прочь.

В эту секунду сверху раздался стон, и ругань, и негромкое рычание. И обычно стены бы в жизни не пропустили этот набор звуков. Значит, было громко.

Вера не стала думать дважды, сорвалась с места.

У нее был ответ на вопрос. И нарастающее чувство несправедливости, горчащее на языке.

***

Она обнаружила Мятежного и Грина под собственной дверью, на Мятежном явно читались укусы и царапины, он больше походил на карту нанесенного ущерба, чем на себя в обычном состоянии. Что до Грина, то он живым не выглядел вовсе, бледный до зеленого, глаза прикрыты, волосы липнут ко лбу. Вера знала, этот мальчишка красивым будет даже в смерти. Вот только вопреки всему – положению, ситуации, ей вовсе не хотелось видеть Грина Истомина мертвым. Никому из тех, кто его знал, не хотелось.

На шаги Мятежный обернулся как дикое, крайне опасное животное, глаза немедленно сузились:

– Ты. Какого черта ты здесь делаешь?

Когда-нибудь Вера перестанет удивляться его настойчивой наглости. Но, видимо, не сегодня. Она только качнула головой:

– Могу задать встречный вопрос. Ты у меня дома. И когда Саша ненавязчиво спросила об этом самом доме, до меня даже не сразу дошло. Выждали бы месяц, я бы этот разговор не вспомнила. Только у вас не было месяца. Но вот сегодня, когда вы внезапно исчезли, я не досчиталась ключа.. Тут все сложилось.

Она не рисковала подходить к Мятежному, не сейчас, когда он торопливо стирал кровь с лица Грина, бормоча под нос заговор, он, наверное, знал их на этот случай несколько сотен. И ни одного бы не хватило все равно, Мятежный был воином. Не целителем.

– И ты привела нас в западню, – выплюнул он наконец. Не глядя даже на нее. Будто ему было противно. Вера внутренне возмутилась, он мог бы смотреть на нее хотя бы потому, что видел в ней опасного противника. Потому что ждал, что она могла напасть со спины. Но он не делал этого. Взгляд сосредоточен в одной точке, весь напряженный. Превращенный в слух. Он считал вдохи. До Веры дошло запоздало. В очередной раз хотел удержать жизнь в теле, которое было подобно треснувшей вазе.

– О какой западне идет речь? Виктор знал, что рано или поздно вы придете и выставил защиту, чтобы вы не смогли уйти. И.. Подожди. Где он сам?

Он должен был появиться после вторжения. Сразу же. Допросить. Не должно было быть бойни. Мертвецов? Такие следы ведь только мертвецы оставить могли? В голове Веры что-то не вязалось. Не с тем, как Виктор говорил, что он может быть смертью, но не мясником. Что даже здесь намерен действовать гуманно.

Вера моргнула несколько раз, делая шаг по направлению к Мятежному, он продолжал скалить зубы, будто готовясь к прыжку:

– Как насчет гребаной толпы мертвецов и полного отсутствия нашего заботливого хозяина? Это тоже часть плана?

Вера застыла. Все имело смысл. Имело объяснение. Во всем была логика. И лужи на полу. И потрепанное состояние парней. Не Виктор. Но выходит, что будто бы его рук дело? Невозможно. Позже. Позже. Сейчас нет времени на то, чтобы коллапсировать. Позже.

– Центр, – Грин открыл, наконец, глаза, голос – не шепот даже, тень шепота.

Хриплый и застревающий в горле, – нам срочно нужно в Центр. И ты это знаешь,

Вера. Они в Центре.

– Не может быть. Слишком рано, – Вера мотала головой. Все даты, все сроки, все обещания – забрать убийцу Яги и закончить с этим. Все это в голове категорически не вязалось. Она протянула руки к Мятежному, на его рычание зарычала в ответ, не хуже. – Ты в таком виде не продержишься. Я просто ускорю твою естественную регенерацию. Все.

– Если почувствую, что ты делаешь что-то не так.. Подожди. Ты знала про атаку на Центр?!

Вера была уверена, что он ее ударит. На секунду ей показалось, что она даже различила замах, приготовилась уклоняться. Но обошлось.

– Не атаку! Силовую операцию! Как ты можешь, это же..

И Мятежный выругался снова, сквозь зубы, густо и вкусно, будто отказываясь ей верить:

– Послушай, что ты несешь. Ты до сих пор ему веришь? Посмотри, что было здесь. Тоже силовая операция? И что будет в Центре. Господи, Воронич. Шевелись.

Грин выдохнул негромко, звук какой-то невыносимо маленький. И сам он был просто чудовищно, невероятно маленьким. На него даже смотреть было больно. Как человек сжимается, будто намокший шарик бумаги. Как грозит исчезнуть.

– Прекратите гавкаться. Нам нужно выдвигаться. Он там всех убьет. И заберет Таню. Иван. Вам придется подлатать меня по дороге, иначе я не смогу драться.

Вера ждала взрыва, яростного спора. Но взгляд Мятежного был стеклянным. Неподвижным. Черная жуткая пустота, не выражавшая ровным счетом ничего. Он поднялся молча, рука Грина перекинута через плечи, пока он сделал шаг по направлению к выходу: – Ты едешь? Это твой шанс разобраться тоже, – Вера поняла, что последнее было адресовано ей. И она кивнула, рвано, растерянно, будто сама внутри себя до конца не осознавая, на что она соглашается.

Мятежный не дожидался ее, не слушал ее шагов, но, видимо, наитием каким-то чувствовал, что она идет следом.

Чувствуя Верино присутствие, дом был послушен. Податлив. Не чинил никаких препятствий.

– Воронич. Слушай. Когда мы доберемся, мы можем оказаться по разные стороны этой истории. Но я прошу тебя. Пока мы в пути – сделай для него, что сможешь. Ты целитель лучший, чем я. Пожалуйста. Тебе ведь не все равно. Ты тоже не хочешь, чтобы кто-то умирал.

Вера подошла к Грину с другой стороны, выступила еще одной точкой опоры. Поддержала. И до чего же он был легким, будто сделанный из воздуха. Разве могут быть люди такими легкими? Отозвалась негромко:

– Я помогу. Но по дороге ты мне все расскажешь. Что сейчас произошло в доме, – она помолчала секунду, упрямо сжала губы. Прикусила нижнюю до крови. Нет. Все не так. Кто-то должен ошибаться. И едва ли этим кем-то будет она. Вера закончила с полным ощущением завершенности. Какой-то ослепительной уверенности: – И я уверена, что ты ошибаешься. Сейчас мы доберемся до Центра, и ты увидишь. Там просто переговоры. В крайнем случае, сотрудники Центра будут временно обездвижены. До тех пор, пока Виктор не получит преступницу. Но никто, слышишь, никто не пострадает. А здесь.. Здесь произошло недоразумение. И у него должно быть объяснение.

Мятежный бросил на нее короткий взгляд, и Вера на секунду застыла. Он смотрел на нее почти с сочувствием, держал Грина крепко. Был полностью на нем сосредоточен. На нем и на цели. Конечной точки их маршрута. Но его взгляд будто говорил: Бедная дурочка.. Будто он знал что-то, чего не знает Вера. Будто понимал больше. И откуда ему знать. Он не знал Виктора. Вере хотелось думать, что он не знал ее, но она помнила их одиннадцатилетними и вечно соревнующимися. «Я лучше. Нет я. Я быстрее залезу. Нет я». Грин между ними – как сейчас. Вечный буфер. До последнего им останется.

Если умирать придется в один день. Что мы будем делать?

На Веру за всю ее жизнь никто и никогда так не смотрел. Она хотела разозлиться.

Но вместо этого ждала, что он скажет.

– Ну да. Там переговоры. А орда мертвяков во главе с колдунами здесь – это встречающий нас оркестр с дирижерами.

Вера почти собралась спорить. Вера дергалась и внутренне возводила сцены. Ты не прав! Ты увидишь, как ты ошибаешься, вот только доберемся до места. Но затертая в воспоминаниях бронзовая тень улыбнулась криво, поднесла палец к губам, будто издеваясь. Произнесла «Тшш...»

И пропала.