Полые Кости

Когда за Грином и Мятежным закрылась дверь, с обратной стороны, Саша еще раз проверила крепость узлов, потянула на себя каждый, и только убедившись, что все в порядке, отступила прочь из соляного круга. Двигалась осторожно, чтобы ни в коем случае не повредить целостность. Юля, в этот раз оплетённая веревками со всех сторон, с заговорами на каждом узелке, с ногами, опущенными в заговоренную воду, наблюдала за ней с насмешкой.

Саша не замечала раньше, но ведь у нее все было написано на лице. Когда чужая воля смешивалась с ее собственной.

И Саша в жизни бы не назвала Юлю Мятежную слабой из-за того, что она не могла удержать монстра внутри себя. Нет, Юля была чертовски сильной, просто потому что смогла с юных лет таскать в себе монстра, беспощадное чудовище, тянущее из нее соки. И все равно выжить. И добраться туда, где ей обещали помощь.

А получится ли?

Юля оглядела Сашу снизу-вверх, чуть показывая зубы. Это всегда вежливое приглашение на бой, которое Саша не торопилась принимать. Юля в свою очередь не собиралась сдаваться.

– Что, любуешься мной в таком положении? Подожди, недолго осталось.

Саша, если честно, не слишком верила, что с сестрой Мятежного ей хоть когда-то удастся наладить отношения, впрочем, та же теория долгое время преследовала ее относительно самого Мятежного. И даже здесь Саша бы не сказала, что они наладили отношения. За игрой на выживание заниматься этим было просто некогда.

Саша ответила ей равноценно зубастой улыбкой, ни одна из них не была мягкой. Ни одна из них не была приучена к прощению.

– Мне бы понравилось больше, завяжи мы тебе еще и рот. Но это не соответствует нашим текущим целям. Так что помолчи, пожалуйста. И очень тебя прошу, постарайся не умереть.

Она говорила так, будто это не проблема. Ничего невыполнимого. Будто тоже бросала вызов. На пепелище в Сашиной голове приходили воспоминания. Неизменно говорили ей голосами родителей и старого домового: «Живи, живи, живи, живи», может быть, пришла ее собственная очередь стать для кого-то этим человеком. Тем, кто скажет: «Живи».

– И не надейся, что я тут умру, – Саша слышала, как она собирается. Как Юля все силы притягивает куда-то ближе, в собственный голос, а может в собственный разум. Чтобы хотя бы притвориться, что все в порядке. Что ей не страшно. Но Саша различала эту тревожную волну безошибочно, как она ломала фразу в нескольких местах сразу. Это страх. Кусачий и злой. Живущий в самых костях, звучащий в них так гулко, будто кости были полыми. Птичьими совсем.

Саша улыбалась: все эти диалоги, все улыбки посреди розовой гостиной сейчас были максимально неуместны, и потому были единственно верными. Где смех, там жизнь. Саша помнила это хорошо. И пусть никто не смеялся, только криво улыбались, это все равно было живое. И отчаянное. И никто не сдавался без боя.

Когда Саша отвернулась наконец от Юли, осталось только осознание. Все реально. Все произойдет прямо сейчас.

Она смотрела на Валли, Веру и Таню, все облаченные в белое, будто обезличенные, глазу не за что зацепиться, даже лица выбелены. Саша знала, почему это происходит. И она оставалась самым ярким пятном в комнате. Выбор, сделанный добровольно.

Это в белых безликих колдуньях. Это в следующем кругу – из свечей. Разорвет веревки, рассыплет соль, разольет воду. Будет остановлен еще одной преградой – огненной. Свечи горели ровно – и Саша знала, что это ненадолго, и в комнате от их горения становилось душно, Саша чувствовала, как волосы липнут к шее и как все тяжелее дышать от горящих здесь же трав. Саша не вслушивалась в букет, но различала мяту и лаванду, чесночные стебельки, даже смешно. Веточки березы над входом в гостиную. Пространство замкнутое, защищенное.

Все реально.

Саша машинально повернула на запястье браслет с двадцатью шестью перышками. Звон в комнате показался оглушительным, и Саша выдохнула.

В дымном свечном жаре, в запахе очищающих благовоний, под голоса, которые должны слиться в один, она и не узнает.

Комната была густой и была переполненной, запахами, звуками, дыханиями, присутствием.

Вера сделала шаг вперед, сменяя Сашу перед Юлей. Она смотрела прямо Юле в глаза – знакомые глаза, безумно похожие на глаза ее брата. Вера заглянула в огромную, зияющую черноту. И выдержала. Не отпрянула. Произнесла очень четко, очень тихо, Юле бы испугаться, но она сидела смирно. Кто бы не держал ее спину такой прямой, а взгляд таким горящим, таким выразительным, он не собирался сдаваться. Мятежных останавливаться будто не учили, они шли вперед до тех пор, пока не падали замертво.

Некоторые, оказывается, продолжали идти даже после этого.

– Ничего в себе не держи, слышишь? – Вера говорила спокойно, всего лишь сообщала факты, которые казались ей очевидными. – Захочешь кричать – кричи. Не трать силы на то, чтобы держать боль в себе. Не трать силы на то, чтобы сдержать хоть что-то. Ты держала его внутри достаточно. Пришло время отпустить. Не сомневайся.

Юля подняла голову снова, и Саша не видела ее лица. Но голос звучал будто издалека, будто чужой, будто она уже была где-то очень далеко и ей приходилось цепляться за воздух. А ей говорили «отпусти» – отпускать всегда страшно.

Юля отозвалась с усмешкой, тон надменный, не ее, и когда они успели узнать, что ее, а что нет? Знала ли она сама, что в этих историях принадлежало ей на самом деле. А что было любезно подарено чудовищным гостем, которого она звала отцом.

– Хочешь заставить меня кричать? Ну же. Попробуй.

Защита, какая бы ни была установлена Верой, треснула и развалилась, спустив монстра с цепи. Запустив в Сказку злого волка. Все это чушь. Волки не были злыми. В Сказке не было злых. Были разные мнения. Как в жизни.

Были те, кто ел. И кто оказывался съеденным. И Юле Мятежной повезло, у нее все еще был шанс перейти из второго разряда в первый.

Вера коротко кивнула, отступая. Показывая, что она Юлю – Юлю ли? – услышала.

В комнате стало будто еще жарче, еще теснее, их было здесь пятеро, а казалось, будто розовая гостиная безуспешно пыталась вместить в себя весь мир.

Саша бросила короткий взгляд за окно, свет больше не пробивался из-под штор, и время, конечно, было не на их стороне. Ночью мертвые всегда сильнее. С другой стороны, времени ждать до утра у них больше не было. Саша была уверена, что Мятежный-старший понимал это четко. Времени было в обрез и у него.

Огонек ближайшей к Саше свечи дрогнул, потянулся было к ней, ища поддержки и защиты. Саше застыла на секунду, неуверенная. Может, ошиблась? Но огонек дернулся еще раз и вернулся на исходную. Саша выдохнула медленно.

Мы все здесь заодно. Потеряется один – пропали все.

В следующую секунду они начали читать, начали петь, начали издавать единый звук, то ли гудение, то ли пение, то ли стон. Саша не знала этому названия.

У девушек в комнате не было лиц, у девушек в комнате не было своего голоса, был только заговор, слов которого разобрать было практически невозможно. Он сплетался из голосов и душ, взлетал прямо под разогретый, отмеченный дымом потолок.

Девушки в комнате – единая беспощадная энергия, не звали даже. Они требовали.

***

Завелась злая воля. В этом доме. Яви себя. Или иди прочь.

Каждое слово взрезало черепную коробку – очередной сеанс словесной лоботомии. Игра знакомая. В нее всегда играет отец, и всегда проигрывает она сама. Теперь играют эти белые женщины. Злые шутки шутит собственное сознание, пускает в нее когти. Слова стираются из него. Имена стираются из него. Будто не про нее.

И спроси сейчас одеревеневшее тело – кому ты принадлежишь? Оно не ответит. Спроси застывший, напряженный разум – кто тебя ведет? Молчаливым останется и он.

Слова повторяются. Слова долбятся нещадно ей в уши, точно бит на том рок-концентре местных групп, куда она пришла в знак бунта против железных тисков отцовской воли, а закончила тем, что перерезала горло мальчишке из толпы. У него глаза были щенячьи и смотрел он на нее, как на самое красивое существо в мире. Это было ее наказание. Ее руки и ее глаза, а воля чужая.

Никогда больше не спорь с отцом.

Я буду, я буду, я буду, я буду.

И почему из множества вещей думать сейчас нужно было о мальчишке с веснушками, который поделился с ней своей водой в душной пульсирующей толпе на концерте.

Тебе от этого не отмыться.

Я знаю.

Мое тело – враг. Вмещает нас двоих с трудом. И с ним происходят ужасные вещи. Мое тело – грязное и непослушное. Мое тело – а лучше бы было не мое вовсе, смотреть на него мерзко, прикасаться к нему мерзко, и нет таблетки от права собственности на него. Которое у меня отняли. Мое тело враг, и оно мне противно.

Мой разум не лучше, мой разум – предатель. Подкидывает мне картинки и никогда по-настоящему не позволяет избавиться от воспоминаний. Мой разум – вместилище монстров, гнездо чудовищ. Мой разум собирает уродов, приумножает их силу и выпускает их волю в мир. Мой разум – твой дом.

Мое тело – враг и мой разум – предатель.

Кто я тогда? Не сестра и не дочь, убийца поневоле.

Скажи это. Скажи это слово.

Марионетка. Монстр. Монстр. Монстр. Безвольная, тупая, мерзкая тварь. Мерзко!

И вот бит концерта, он продолжает нещадно долбить в уши. И вот звуки заговора, голоса беспощадные и режут – хочется зажать уши, и Юле кажется, что они будут кровоточить. Хватит. Но они не перестанут. Кто – они?

И кто – она?

И все смешивается, пока она не оказывается бесцеремонно выдрана из центра управления собственным телом и даже собственным разумом, пока ее не швыряют куда-то на задворки сознания, больно приложив спиной. Не на место в кинотеатре собственной жизни даже. Куда-то к черному ходу, посиди, отдохни немного. Бам! Плачешь? Больно, ай? Никто не подует. Никто не пожалеет. Лежи тихо и не скули.

И пока она остается бесправной и беспомощной гостьей в собственном теле. Пока пытается лежать тихо и не скулить.

Глаза открываются против ее воли. Руки под веревками расслабляются. Против ее воли. И он молчит, он ждет.

На поверхности дышится легче, несмотря на свечной огонь. Внутри Юли – глубоко и глухо.

Белые лица перед ними – одни белые лица. И запятая из чистого золота, на самой периферии, по левую сторону. Голова дергается, каждое движение – конвульсия. Рот приоткрывается, губы растягиваются, все это притянутое за уши и ненастоящее, улыбка рвет губы и лицо – так и надо.

Смотреть на нее больно, слишком много света. Где ты его прячешь, где ты его прячешь, где ты его прячешь.

Усилием воли они возвращаются на исходные. Как отвратительно деформировался его разум за годы соседства. Острота с каждым годом исчезает, зато жадность множится. То, что раньше могло потянуть на безупречный план вылилось в сплошное «дай, дай, дай!» – та же голодная чайка.

За это она ощущает еще один болезненный укол.

Помолчи.

Он ждет терпеливо, король в цепях, и поза небрежная настолько, насколько могут позволить эти цепи. Важнее другое – удержит ли его эта магия.

Пока голоса не смолкнут. Пока не воцарится тишина.

Пока первая ведьма не сделает шаг вперед.

Они здесь, все здесь – шум Сказочного леса, вся его беспощадность в режущем зеленом взгляде. Вороньи перья. Смрад смерти силен настолько, что даже восхитительно сверкающая жизнь ее не перекроет. Виктор ее своим прикосновением не отметил. И уж точно не благословил. Проклял – возможно.

И последняя, вся из серебряного сияния – чудесный меч, беспощадная игла, струны на чудесных гуслях, все драгоценности в царском ларце. Светили бы слабее. Интересно..

Ослепительный золотой пожар в другом конце комнаты – запустить бы зубы и когти, но никак не дотянуться.

Его внимание переключается мгновенно, один оглушительный щелчок.

Валентина, ведьма в белом, стоит прямо перед ним, надежно отгороженная всеми защитными кругами. Лицо не выражает ровным счетом ничего. Она не двигается. Смотрит без страха.

И когда она говорит – голос у нее все еще окрашен всей магией, что она успела призвать.

– Здравствуй, Дима.

***

Пока жуть гуляла по Юлиным венам. Пока она только поднималась на поверхность, то и дело мелькала в глазах – было жутко. Теперь, теперь было мерзко. Ее лицо было не ее вовсе. Жестче. Черты грубее. Напоминало бы Марка Мятежного, но принадлежало другому человеку. Человеку, которого называли отцом, а стоило бы назвать уродом. И звук, который он издал, почти урчание, удовлетворенный стон, не разобрать. Низкий, почти рычащий. Голос, который Саша уже слышала.

– Как приятно, в самом деле, слышать, что ты снова зовешь меня по имени, Валентина. Давно его не слышал, – он использовал каждую секунду, кормился от Юлиных ресурсов. Саша подмечала детали. С каждым словом Юля будто бледнее. Будто каждое слово стоит одну капельку ее крови. И если так пойдет, то скоро не останется ничего. Ни слов. Ни крови.

Мятежный-старший, Саше не нравилась идея использовать его имя, кажется, шел ва-банк. Все или ничего. Тянул из дочери силы напропалую. И чего ради?

Времени не было.

– Дима, заканчивай клоунаду, мы все знаем, зачем мы здесь. Полагаю, не стоит даже пытаться предлагать тебе отдать Юлю добровольно?

Жутко. И мерзко. И лица ее совсем невидно, только восковая посмертная маска. Саше казалось, что если она зайдет с нужной стороны, то найдет на Юлиной – не Юлиной будто – голове след от удара. Того самого, который положил всему конец. Или дал новое начало,– тут уж как посмотреть.

Вот он, и вот ее тело – его воля, его движения, на Юлины не похожи вовсе. Юля двигалась резко и дергано, то и дело оборачиваясь, пытаясь заглянуть за собственное плечо. Эффективна была только перед финальным броском. Сейчас – все иначе. Состояние максимальной эффективности, если угодно. Саша знала эти движения. Мятежный двигался, как его отец. Говорил, как его отец. И делал все возможное, чтобы этого избежать. Вот только в извечном споре генетики с воспитанием, или в этом случае самодисциплиной, неизменно побеждала генетика.

– Смешная маленькая Валли, все эти дети говорят, что ты изменилась. А ты все та же горячая голова. Вытащить на поверхность ты меня вытащила. А что будешь делать дальше? А что делать дальше ты не знаешь. И ты ошибаешься. Вы вполне сможете ее забрать, я могу сидеть здесь сколько угодно, пока ее тело не сдастся. До тех пор, предлагаю тебе развлечь меня беседой. Или заключить небольшую сделку. Ну же, что ты морщишься.

Саша наблюдала. Все, что ей оставалось – только наблюдать. Верино лицо – перекошенное от отвращения. Таня и серебряное сияние, до сих пор не успевшее улечься у нее под кожей и в глазах. Светила ярче всех свечей и имела к реальному миру в эту секунду отношение весьма косвенное. Наконец, Валли. Не дававшая ему такого удовольствия, как ее эмоции. Валли знала, и Саша знала, чего они хотят на самом деле. Всегда хотят жрать. Всегда хотят припасть там, где пульсирует жизнь, и если не вытянуть кровь, то выпить все эмоции.

Комната была переполненной и душной, и сознание уплывало, не хотело оставаться там, где было невыносимо и жженные травы грозили пропитать комнату настолько, что потом будет уже не вывести. Неважно, чем закончится сегодняшний вечер.

Ясность разума, кажется, сохранял только один человек в комнате, и именно поэтому этот человек был главой Центра. Валли отозвалась холодно, будто прикосновение живого и прохладного в почти безвоздушном помещении: – Я не заключаю сделок с мертвецами. Ты, Дима, должен знать, как это работает. О чем бы ты ни договорился, это вытянет из тебя душу. А у меня еще очень много дел.

– Предпочтешь позволить мне вытянуть душу из твоей новой подопечной? Впустила моего беглого сына, теперь готова пригреть под крылом еще одну маленькую убийцу. Посмотри на эту малышку, – Юлино лицо проступило, еле заметно, всего на пару секунд. Саша ждала испуга или напряжения. Саша ждала чего угодно. Но вместо этого заглянула в такую пустоту. Есть границы боли, страха, всей палитры чувств. А есть момент, когда все границы уже пройдены и остается только зияющая, чудовищная пустота.

Голос Юлиного отца продолжал, невозмутимый, и может быть когда-то он был ученым. Может быть, когда-то он был мастером переговоров. Когда-то он был хорош в том, что он делал. Но Саша слышала чудовище и только чудовище.

– Эта малышка делала ужасные вещи. И делала их часто. Скажи мне, Валентина, какого управлять Центром, где ты собираешь монстров?

Тварь. Саша знала, на что он давит.

Надеялся нашарить у Валли слепое пятно. Огромную тайну, до этого скрытую от нее. Не выйдет. Ничего не выйдет.

– С ситуацией в моем Центре я разберусь сама, Дима. Мне не нужны советы с той стороны. Еще одно правило помнишь? Никаких сделок с мертвецами. И уж точно никаких советов от мертвецов. Я в последний раз задаю этот вопрос – ты освободишь Юлю?

Он ведь знает, как, правда? Саша смотрела, как по свечному боку ползет горячая восковая капля. Она не пыталась никого оправдывать. У нее не было сомнений, что человек перед ней так же далек от всего, что вкладывается в слово «отец», как он был далек от понятия «человек». Но что если. Если допустить всего на секунду. Что он точно так же был заложником своей ситуации. Не уходил, потому что не мог. Их бы устроил любой вариант, до тех пор, пока он позволяет себя извлечь.

– Отдай мне Марка, и я уступлю вам Юлю. Честный обмен. Один мой ребенок на другого. Ну же, Вэл, ты практически ничего не теряешь, она подготовлена не хуже.

Саша слышала себя с трудом, контролировала себя с трудом, это всегда порыв, и она никогда не могла долго оставаться наблюдателем. Слышала слова – жестокие и четкие. Видела выражение на лице Валли – из другой жизни. Другой Валли. Ее называли «Вэл», она уже однажды слышала это от Виктора. Считали горячей головой. И боялись, потому что она не умела останавливаться.

Достаточно, серьезно. Валли научилась быть дипломатичной и вести переговоры. Но некоторый скот дипломатичного тона просто не понимает. Только грубую силу. Вот против таких людей, Валли, ты и боролась. Против скотов. Против мерзких уродов, которые считали себя лучше, только потому что им не повезло родиться мужчинами. Он даже мертвый, даже паразит в теле собственной дочери, смотрит на нас сверху вниз. И тебе это ненавистно, но ты терпишь, потому что пытаешься ее сберечь. Хватит.

– Эй, дядечка, – Сашин голос, звонкий и живой, слишком яркий для полумертвой, дремотной, дымной атмосферы комнаты, почти гремел, Юлина голова снова резко дернулась в ее сторону и застыла в неестественном положении. Любой живой человек бы уже потирал шею, пытаясь размять ее. Но не в этом случае. Саша улыбалась, – заканчивай. Все это слишком душно. Знаешь, что сейчас будет? Ты сейчас освободишь свое нагретое место. И остаток бессмертия, отведенного твоей душе, если там еще осталось, ты будешь думать о том, как по-королевски ты облажался в воспитании собственных детей. Они не товар для торга. Они потрясающие люди. И мне жаль, что тебе, профессор мудацкий мудак, довелось к ним прикоснуться.

Ей бы не видеть Юлиного лица, распахнутого рта, как-то торжественно, будто только того он и хотел, только того и ждал. Будто все наконец случилось по его сценарию.

– Маленькая птичка, снова ты, – голос почти пел, и звучал сильнее, звучал ближе. – Только дождись, пока я доберусь до моего сына. У нас с тобой состоится множество любопытных разговоров, каждый из которых ты запомнишь надолго. Твой мертвый папочка-предатель не успел научить тебя хорошим манерам?

Не дай ему добраться до тебя. Не дай влезть под кожу. Пойди прочь.

Саша все еще стояла крепко. Улыбалась широко. Плечи расправлены, и вся она представляла собой вызов. Полное отсутствие страха.

В комнате было жарко, и огонь свечей искал себе дом в ней, она ему позволила.

– Мой папочка научил меня не тратить время на ублюдков, – Саша расхохоталась, будто вспомнив что-то очень смешное. Потому что в смехе жизнь. А после разразилась такой тирадой, какую в жизни не могла бы вообразить вылетающей из собственного рта. Поскольку старалась использовать ругательства в речи по минимум.

– Девушки, гоните душного ублюдка в шею, раз он не хочет по-хорошему.

Может быть, на секунду Юлины – не Юлины, вовсе не Юлины глаза – сверкнули чем-то похожим на напряжение. Не на страх.

И Сашу тошнило от этого, тошнило от его знающего выражения. Он сидел здесь, окруженный и связанный, мелко трясущийся от неистовых попыток удержания контроля, сопротивления силе смеха и слов, это не ругань. Это отвод.

Но он все еще. До сих пор. Мнил себя чем-то лучше всех присутствующих.

И пожалуйста, мни. Только не обо мне. Только не о нас.

***

Завелись в этом доме великие скорби, осквернили все стены, покорежили свод. Поди прочь, чужая воля. Погуляла довольно. Юлин дом – Юлино тело. И твое время прошло. Уходи в чисто поле, за далекие горы, истопчи свои ноги, не найди там покой. Полно тебе, злая воля, причинила довольно. Оставь эту душу, уйди в землю и в ночь.

Голос выстраиваются, выстраиваются, выстраиваются. Дело не в словах, не в смысле. Дело в звуках. Дело в том, как сплетаются воли. Где-то очень далеко, вне ее тела. А тело трясется и бросается. Тело мечется. И не справляется.

Чужая воля – те же крюки, вонзаются глубоко по кожу. И тянут. Изнутри тянут. Снаружи тянут. Раздирают на клочки.

И хочется кричать.

Ничего в себе не держи.

Кто ей это сказал? И сейчас это неважно.

Что-то хрустит и трескается, и в эту одурительную минуту, пьяную и больную, под треск крюков и собственных костей она запрокидывает голову.

И кричит, кричит, кричит.

Люди так не кричат. Она сейчас и не человек.

Проклятье выходит с болью и со слезами – как будет выходить часть души? Еще большими слезами и еще большей болью.

Боль красная. Когда она накаляется до того, что выносить уже невозможно, боль становится черной, и в этой черноте человеку нет места, боль сжимает его и перемалывает в своих жерновах. В мелкую человеческую муку. В крошку. Подуй – и ничего не останется.

Юля знает человеческую привычку присваивать всему цвета – светофорам, степеням

угрозы, ярлычкам.

И не знает цвета этой боли.

Все слишком больно, слишком ярко, слишком ослепительно, и, может быть, боль стала белой.

Неуместной посреди этой ночи.

Голоса не утихают, продолжают ее терзать, голоса лезут под кожу, отсекают ее от мышц, раздевают до костей. И кость тоже будет белая.

Такая же, как боль.

У Юли – полые кости. Птичьи. Чтобы леталось легче. Чтобы боль в них гудела больше. Играла на них, как на музыкальном инструменте. Вот только она не летает. Она кричит и стонет.

И свой голос почти не узнает. Не узнает его вдвойне, когда он, изменчивый, трескается.

– Пожалуйста, хватит. Пожалуйста. Пожалуйста. Пусть это прекратится. Достаточно.

Что если чудовище внутри нее сидит так глубоко, так надежно пустило в нее свои когти, что их и не разделить уже?

Что они уже одно существо. Многорукое и многоногое.

Нечеловеческое.

Голоса звучат. Громче всех – ее собственный.

***

Связи рвались с тем звуком, с которым отрывают пленку с упаковок. Вот только Саша со своего места, не занятая ритуалом, видела прекрасно, что это не помогает. Этого недостаточно.

Он выходил из Юли так, что грозил все забрать себе. Все, что в ней было. Все, что у нее осталось. Ничего не позволил бы сберечь.

Саша видела это в распахнутых глазах, в широко открытом перекошенном «о» ее рта – ничего не остается. Видела это в сомнении на лице Тани, которая то и дело бросала взгляды на Валли. Сама Валли отрицательно качала головой, резко, прерывисто: «Продолжаем». Но Саша видела это и по ней. Валли начинала сомневаться.

Связи рвались. Но рвались недостаточно быстро, недостаточно чисто. Оказывая слишком сильное, слишком разрушительное влияние на организм хозяйки – Юли.

В воздухе ей слышался звон и скрежет, рычание. Она почти видела человека, который цеплялся и упирался, который не должен был бы оказывать сопротивление такой мощи, но каким-то образом ему удавалось.

– Пожалуйста.. Хватит..

Шепот, еле различимый, но безусловно принадлежащий только Юле. Ее боль. Ее голос. Саша бросила быстрый взгляд на Валли:

– Слушай..

И Валли только отрицательно затрясла головой, молча приказывая не сбивать ее. Снова.

«Отпустим сейчас – потеряем обоих. Не достанем его и точно не удержим ее. Придется заканчивать». Валли не нужно было ей говорить. Не нужно было пояснять вслух. Саша прекрасно все знала сама. Ощущала какой-то особой магической чуйкой, существующей у каждого зрячего – останавливаться нельзя. Уже поздно.

Но Саша видела – лицо, ставшее совсем бесцветным, такие же безжизненные глаза, крик беззвучный, Саша на секунду даже засомневалась, дышит ли она. Голос Юля, кажется, уже сорвала. А может быть ей просто не хватало сил кричать.

В комнате было слишком жарко и отчего-то пахло паленой плотью. В комнате было слишком черно и слишком полно, будто она не могла вместить всех людей, все души и все тени на стенах. Слишком много, слишком долго. Кошмар такой длинный – никак не проснуться.

– Валли, – снова начала Саша, – Этого недостаточно. Нужно что-то..

Дверь распахнулась, отрезая ее слова начисто. Прерывая на полуслове.

И это будто сигнал. Что-то, чего ждали все в комнате. Заевшая пластинка жаркого марева, заполнившего комнату, голоса, все сменилось в ту самую секунду, как в комнату ворвался голос Мятежного.

Что?!

Что-то темное и мутное, похожее на туман, вырвалось из Юлиного рта и бросилось по направлению к звуку, Саша – больше похожая на выпущенную стрелу, сразу следом за ним, на перевес с замком.

Времени не было. Не было пространства. Как можно обогнать туман – Саша все же попробовала. И догнала, уцепилась за самый кончик, похожий на мокрый край полотенца на кухне.

Пальцы на замке казались деревянными. Она тянулась изо всех сил и все равно не успевала.

Саша ударилась о что-то горячее и твердое. Полотенце тумана еще раз мазнуло ее по рукам. И этого казалось достаточно, крошечные соприкосновения с чужой волей. Чтобы чернота накрыла ее.

Последнее, что она слышала – звон стекла, жуткий Юлин кашель и стук замка об пол, больше похожий на приговор.