Полые Кости

Зимой жизнь становилась тихой, еле слышной. Надежно укрывалась снегом, прятала в пушистую завесу нос и делалась недвижимой. Бездыханной. Весна потом, конечно, все покажет. Но до весны нужно было дожить.

Комнаты Центра тоже стали будто тише, хотя заселены были гуще. Все также тикали часы, все также шуршали по своим делам домовые, их бормотание все больше концентрировалось вокруг кухни. Взволнованно шагала по своему кабинету Валли, заканчивая последний отчет вместе с Верой. Саша не понимала этих женщин, и если честно, то внутренне не слишком хотела их понимать. Мир был тонким совсем, прозрачным и снежным. И нарушать его не хотелось.

Равномерные тик-таки часов продолжались, Саша вспоминала, как в последний раз заводила все часы заново – еще до приезда Ивана, а будто в прошлой жизни.

Зима была тихой. Прерывалась разговорами, Таниными занятиями и удивительными превращениями, которыми они сопровождались. Зима была тихой, была тихой даже Юля, подозрительно тихой.

Еще тише была Москва, которая будто совершенно точно не собиралась отвечать им на вопросы.

Время, тем временем, шло. Это походило на хрупкий временный зимний договор о мире.

Лишь бы не закончился с новым годом. А и закончится, пусть.

– Он мне нужен будет в начале января? Вы же будете работать? Правда? – Саша поднималась по лестнице в свою комнату, находясь в эпицентре обсуждения подарка Мятежному.

Ей хотелось волшебства, ей хотелось, чтобы в эту вечную зиму хоть кто-то улыбался. Чтобы ненадолго стало теплее. Зима с волжским изумительным климатом растянется теперь точно до начала мая – Саша помнила, как в июне у них однажды лужи сковало льдом.

С учетом всех событий, произошедших с Марком Мятежным за этот год, Саша твердо верила, что хороший подарок – минимум, на который они были способны.

– Да, я сама заберу.

В эту секунду она ощутила удар ошеломительной мощности, будто кто-то влетел со всей силы, до звона в ушах, до нелепо стукнувших зубов. Раздался оглушительный звон браслета на ее руке, будто трубили тревогу.

– Ай, черт!

***

На пол они приземляются с грохотом и все с тем же пронзительным звоном. Саше отчего-то иррационально жутко. Она вроде бы была дома и предельно расслаблена, дома на нее не нападают. В Центре на нее не нападают. Вот только все приходит в движение все равно. Темные волосы, хриплое дыхание, чудовищное напряжение в мышцах, тело, прижимающее ее к полу. Весь набор девочки из японского ужастика.

И почему так страшно.

Саша от напряжения только не звенит сама, продолжают звенеть перышки на браслете. Она пытается спихнуть ее с себя всеми силами. Это уже случалось. Время начинает идти

быстро-быстро, а белизна зимнего утра по-настоящему режет глаза. В ослепительно-белом, в шаге от собственных дверей, она различает только одно лицо. Юля – лицо перекошенное, чужое, незнакомое. Юля – обнаженные зубы. Юля – негромкое рычание, умудряется удерживать Сашу одной рукой – сколько же в ней силищи – второй забирает телефон. Саша уже слышала этого голос. Тогда не видела только лица и теперь считает это везением. Черты грубее – она неуловимо похожа на брата. Она будто его кривое отражение. Будто через лицо лезет что-то чужое, злое, что-то незнакомое. Будто реальное лицо сейчас треснет и явит что-то другое. Сразу под собой. Саша не знала, какое именно из ее лиц настоящее. У Саши рот сухой и в голове стучит, стучит, стучит, стучит. Ни одной цельной мысли, сплошной рассыпающийся по полу хаос.

Юля в трубку почти гавкает, прижимает Сашу локтем к полу:

– Полагаю, она вам уже не перезвонит.

Неприкрытая угроза работает как спусковой механизм, Саша дергается. Все это уже было. Но тогда она не была одна. Тогда это было ее решением. А теперь страшно и жутко, теперь надо вырваться, а не получается.

Она знает несколько вещей точно: приемы Мятежного здесь вряд ли помогут, потому что над ней тот же Мятежный, но в непонятном, то ли женском, то ли бесовском обличии.

Саша обещает себе подумать об этом позже, лишь бы позже настало. А Юля все давит.

Не ее лицо, не ее голос. Не она. И Саша ее за это простит. Если вырвется.

Только бы вырваться.

– Что, не нравится? У меня сложилось четкое впечатление, что ты любишь пожестче, раз уж связалась с моим Маречком, – Юля улыбается, зубы у нее перепачканы кровью, Саша понятия не имеет, почему. В голове все прыгает и все бесится. И последнее, до чего ей есть сейчас дело – рассуждение о крови, своей или чужой, во рту. Саша делает еще один рывок.

Ну же! И не получается. Ноги бестолково бьют по полу, и все тщетно. Юля сильнее. Юля держит крепче.

Сашу от тотальной беспомощности тошнит. Или тошнит от страха. Вот ее тело, и вот оно ничего не может сделать. Юля играет с ней, Саша выплевывает злое, такое же кусачее:

– Папочка не научил тебя не играть с едой?

Есть линии, которые пересекать нельзя. Юля рычит и бросается не думая. Саше кажется, что она всерьез планирует разорвать ей горло зубами. И тогда Саша всеми силами пытается отразить напор, рычит и царапается не хуже Юли.

Но когда Юля начинает кричать, Саша в одном крике безошибочно слышит два голоса. Одно сильное, умное тело. И два голоса. Один знакомый. И другой подозрительно знакомый тоже.

И нефильтрованные, отчаянные залпы ярости, брошенные ей в лицо.

– Когда же ты. Маленькая. Белобрысая. Тварь. Перестанешь мне. Мешаться.

Она хватает Сашу за волосы, тянет на себя. У нее трясутся руки, ее всю трясет, и Сашины зубы будто стучат в такт этой дрожи.

Она пытается дотянуться пальцами до Юлиного лица, все безрезультатно, она продолжает прижимать ее к полу с беспощадностью, которую Саша видела лишь однажды. У ее брата.

Два голоса все еще звучат повсюду, ударяются о потолок и падают. Прижимают Сашу к полу будто сильнее.

Одно Саша знает точно – если она сейчас хоть что-то не сделает, то все закончится, и закончится прямо здесь. Она рвется вперед изо всех сил, выворачивая себе руки, пытаясь добраться до Юли.

Юля хохочет, словно все это ей смешно. Одержимая, бесноватая. Мысли мелькают, и Саша не успевает за ними угнаться. Рядом с Юлей слишком громко. Слишком страшно. Слишком кроваво.

Нельзя бояться. Нельзя бояться. Но каждая неудачная попытка, каждый провальный рывок, который Юля отражает легко, будто играючи, ударяет где-то слишком близко к дому. Неважно, что я делаю, я не могу с ней справиться. Саша гонит эту мысль прочь. Пытается извернуться, вырваться, освободить хотя бы одну руку. Но Юля сильная – сильная за двоих или за троих. И этим тоже неуловимо напоминает ей кого-то.

Саша пытается ее укусить, и Юля снова заливается смехом. Люди так не смеются. Лучше бы она не смеялась.

– Ай-ай, я пока не готова к такому уровню близости, – она даже не запыхалась, будто не устала вовсе, Саша отмечает это с ужасом, держать его под контролем сил больше нет. Сопротивляться сил нет тоже, но нужно все равно. – Держу пари, Маречку такие твои выходки нравятся, – Юля склоняет голову, и на Сашу смотрит незнакомое лицо. Но глаза те же, что у всех Мятежных. – Что, сучка? Последние слова? Может быть, я даже передам их адресату.

Ее тон, издевательский, переливается двумя голосами, и Саша видит перед собой только черные провалы глаз – она никогда не смотрела Марку в глаза, будто в адскую бездну. Сейчас это как раз тот случай. Саша издает глухое рычание, бросается вперед из последних сил. Другого шанса не будет, ну. Давай!

Юля тормозит ее одним движением, бесцеремонным, беспощадным. Укладывает на обе лопатки обратно на пол, больно приложив затылком. Это навязчивый жуткий ежик в желудке, ну все. Теперь точно.

Этого хватает, чтобы в глазах потемнело. Чтобы чьи-то руки сомкнулись на горле. Чтобы взгляд расфокусировался. Этого хватает.

Саша слышит будто со стороны, чей-то голос, новый для этой картины.

– Да черт возьми! Вы что устроили?

Саша выныривает голосу навстречу, со всей яростью. Ярость заразна. Яростью дышит вся комната. Моей. Ее. Еще чьей-то. Что не так с этой картинкой?

***

Из них с Верой получился бы замечательный тандем. Саша подозревала это всегда, но по-настоящему никогда не давала этой мысли волю. А проверить ее тоже как-то не представлялось возможности. До сегодняшнего дня во всяком случае.

Сегодня – они работали слаженно. Вязали крепко. И отдавали друг другу команды вполголоса, хотя казалось, что им не нужно это вовсе.

– Я успела застать часть этой кошачьей драки, – проговорила Вера негромко, устраивая Юлю на боку. Юля лежала на кровати в Сашиной комнате, куда они ее затащили с величайшим трудом. И Саша понятия не имела, каким именно заклятьем или заговором Вера ее приложила, что весь агрессивный поток слов и звуков пополам с разрушительной боевой мощью оборвался немедленно, перейдя в крепкий сон. Вера взгляд поймала, вздохнула, терпеливо поясняя: – Заклятье мерзкое. Ну, которое на ней сейчас. И я понятия не имею, что в ней сидит и как оно отреагирует. Впрочем, она Мятежная, в них здоровья обычно хватает на десять таких, как мы с тобой. И толера к заклятиям, к сожалению, тоже. Поэтому, собственно, мы ее связываем. Но на случай, если ее будет тошнить – мы же не хотим, чтобы она захлебнулась, – Вера сверкнула на Сашу глазами, выражения которых она считать не могла при всем желании. – Ты не хочешь точно, – Вера продолжала беспощадно, и Саше было чертовски интересно, от кого именно она унаследовала особый талант к тому, чтобы влезать людям под кожу. Вера вернулась к прежней теме легко, по щелчку пальцев, прекрасно зная о том, что Саша предпочла бы ее не продолжать. И возможно именно из этих соображений.

– Я видела, как ты с ней дралась. Неважно, на чьей стороне было преимущество. Я знаю тебя, ты можешь быть беспощадной и сражаться, как воплощенная ярость. Особенно когда сражаешься за жизнь. Навык или нет, преимущество или нет. Размеры или нет. Ты ее берегла. Почему?

Саша с трудом удержалась от того, чтобы закатить глаза, вместо этого еще раз проверила последний узел у Юли на запястьях.

Больше всего, конечно, Сашу бесила не настойчивая даже головная боль, разливающаяся от затылка и дальше, по шее вниз и вверх. Не сама абсурдность ситуации. Не то, что телефон у нее разрывался на предмет «Все ли у вас в порядке, нам вызвать полицию?» со стороны несчастного администратора. Саша, наконец, ответила и терпеливо объяснила, что у ее младшей сестры весьма своеобразное чувство юмора.

Нет. Бесило вовсе не это. Ни один из обозначенных факторов. Бесило то, что Вера была права. Саша берегла ее. Доставлять Вере удовольствие и говорить о ее правоте вслух, она, конечно, не собиралась: – Воронич, ты что, мой психотерапевт? Заканчивай.

Последовала пауза, которую Саша в очередной раз не знала, как именно истолковать. Она подняла глаза, столкнувшись с Верой взглядами. Саша ждала взрыва или раздражения – оба проявления эмоций — последняя мода в Центре. Вместо этого она столкнулась с пристальным, настойчивым вниманием. Вера еле заметно скривилась, и Саше было смешно. Вера даже кривилась красиво, всегда больше аристократка, недовольная годом поданного ей за ужином вина. Но никак не еще одна зрячая. И на это представление повелась бы только дура. Вера была солдатом. Вера была лучшей. Под хорошенькой мордочкой и под красивой одеждой – упс, надорванный рукав кремовой блузки Саша отметила только что, – сидел воин. Беспощадный. Страшный. Лучший. Только что справившийся с бесноватой девицей и требующий объяснений.

– Господи, Саша. Ты звучишь точно как Мятежный. Это та история про пары, которые слишком долго вместе и мозги у них слились воедино, они даже говорят одинаково? Бррр, – Вера демонстративно потерла руку, будто пытаясь прогнать мурашки, надрывая рукав еще сильнее, пока он не повис на единственной нитке. Вера, видимо, тоже заметила только что.

Саша вздохнула. Шумно, побежденно как-то, и оторвала остатки рукава в одно точное движение. Вере она его протянула с каким-то виноватым выражением на лице, но заявила с уверенностью:

– Его уже было не спасти, – материал был приятным, Вера ни за что бы не позволила себе некачественную одежду. Косметику. Окружение. Тренеров. Кого угодно. Привычка, прочно перенятая от Виктора. Саша хмыкнула, понятия не имея, откуда на нее нашла подобная волна веселья и разговорчивости – с Верой Воронич из всех людей.

Они обе смотрели на рукав неприлично долго, пока не расхохотались. Смех у Веры был девчоночий совсем, звонкий и яркий, беспокойный, радостный, заразительный колокольчик.

Какой удивительный оркестр мы образуем..

– И с чего ты вообще взяла, что мы с Мятежным пара, – Саша мотнула головой, смех до сих пор сидел во рту, рвался наружу, приглашал посмеяться еще. Ну же. Смешно же.

– Да потому что вы постоянно как приклеенные. Все втроем. Я еще не видела, чтобы Мятежный так над кем-то трясся, если честно. Со мной он милосердия не проявлял никогда, на тренировках и поле боя у него нет разграничений по половому или какому-либо другому признаку. Он видит цель – не видит препятствий. Единственное исключение в этой формуле – Грин. С него он сдувает пылинки всегда, полезет под пули, впрочем, что я тебе рассказываю? И тут ты, внезапное опровержение всего, что я о нем знаю, я была уверена, что у него на всех, кроме Истомина и в какой-то вывернутой форме — Валли, аллергия, – Вера посмотрела чуть в сторону, на все еще намертво выключенную Юлю. Которую, к счастью, все еще не тошнило. Последнее, чего Саше бы хотелось – это чтобы кого-то вывернуло на ее кровать. Этот несчастный предмет мебели можно было бы использовать сотней других способов. – И, наконец, ты сама. Кстати, я слышала, ты с этой демоницей не первый раз сцепилась. Валли упоминала.

О, так вы не только испепеляющие взгляды друг на друга бросаете.. Вы еще и разговариваете. И, видимо, не только о работе. Саше пришлось себя одернуть, хотя это и стоило невероятного усилияволи. Конечно, они разговаривают. Если у нас есть опасная бесноватая девица, Вера обязана об этом знать. Ради ее же безопасности. Нам только скоропостижной смерти одного из членов ревизионной комиссии не хватало.

– Ты бы не дала ей себя убить, но держалась бы столько, сколько смогла, не нанося ей реального вреда. Я права?

– Права, – Саша отозвалась спокойно, не видя смысла сопротивляться. Не сейчас, с мерно дышащей Юлей рядом, в знакомых белых стенах собственной комнаты. Исправлять ее, впрочем, она не стала тоже. Ситуация ей казалась намного глубже и намного сложнее, чем можно было предположить. И уж точно вся их многолетняя история с Мятежным не выровнялась и не разрешилась магическим вступлением в отношения – вступления и не было. И в целом подобное решение проблем было характерно для мелодрам, у Саши же было ощущение, что она живет в каком-то немыслимом экшн-фильме в российской провинции.

Она не помнила, когда они в последний раз так долго и так спокойно разговаривали с Верой Воронич: – Во-первых, она сестра Марка. Какая никакая, а если точнее, отбитая на всю голову. Но все-таки сестра. И есть.. Еще одна причина. Знаешь, – Саша чуть склонила голову, заглядывая Вере в глаза, будто решаясь. – Я не знаю.. Ты сама, может, заметила? Когда нас растаскивала. Все, конечно, очень быстро было. И очень смазано. Но этого не отменить. Что-то.. Было не так? С Юлей. Ты почувствовала? Будто что-то.. К ней прицепилось. Как паразит. У нее даже лицо было не ее. Через него будто лезло что-то.

Саша сделала неловкий жест руками, будто пытаясь объять проблему, объяснить ее как-то еще. Улыбка, широкая и почти хищная, поселившаяся на Верином лице, казалась ей настораживающей. Вера торжествовала почти, Саша понятия не имела, почему именно: – А ты все же способнее и одареннее в этой сфере, чем предпочитаешь казаться, Саша. Я заметила тоже. И предлагаю это выяснить, как только она придет в себя. Но позволь поговорить мне? Я боюсь, у нее на тебя реакция теперь будет еще более неоднозначная, чем на брата.

– Я испытываю примерно ноль желания вести с ней сегодня диалоги. Она вся твоя, – Саша повела плечами, все еще ноющими от того, как отчаянно она пыталась вывернуть руки из Юлиного захвата. – Когда она проснется, кстати? Примерно? И в каком состоянии?

– Как после жуткого похмелья, а проснется.. Я уже говорила. Она – Мятежная, с ними все непонятно как работает. Но с учетом их особенностей, мне кажется, времени у нас осталось не так много, я бы на твоем месте отошла, – преувеличенно бодро отозвалась Вера. Ровно в эту секунду со стороны Юли раздался стон. Еле слышный, замученный, совсем человеческий.

Саша не без облегчения отметила, что голос на этот раз был один.

***

– Знаешь, из всех людей, с которыми я могла оказаться в такой ситуации, ты – не самый плохой вариант, – бесцеремонно заявила Юля, без малейшего перехода. Она никогда не сомневалась, между состояниями переключалась моментально, у нее будто не было этого промежуточного момента. Если она чувствует – она делает это сокрушительно. Саша, наблюдавшая из кресла в дальнем углу комнаты, где Юля не могла ее увидеть, не удержалась от того, чтобы скорчить морду.

Чем дальше она наблюдала, тем более тошнотворно похожими становились брат и сестра. Еще одна фишка Мятежных – любую ситуацию превратить в долбаный фарс и продолжать гнуть свою линию, неважно, что происходит на самом деле. Правы они или нет.

Вера хмыкнула, видимо отметив ровно тот же факт:

– Прости, дорогая, но у меня непереносимость представителей фамилии «Мятежный» благодаря твоему братцу.

Юля вздохнула драматически, демонстративно:

– В очередной раз Марк все мне испортил? Какая досада.

Саша помнила: Вера заверяла, что Юля будет чувствовать себя отвратительно, но пока из всех присутствующих паршиво чувствовала себя только Саша, голова у которой раскалывалась, и ей в глубине души хотелось только одного – пойти к Заре и выпросить у нее хоть что-то, чтобы это прекратилось. Юля же звучало совершенно свежо, будто новый прилив сил для нее вопрос времени.

Где у нее батарейки?

Верин голос – воплощение дружелюбия, полное отсутствие вызова, Саша знала ее достаточно хорошо и знала специфику ее отношений с Юлиным братом, потому сейчас ей было отчего удивляться:

– Ты, кстати, не хочешь узнать, почему ты связана?

Лица Юли Саша не видела, но выражение почему-то вообразить не составило труда. Улыбка почти безумная, ей удалось проникнуть даже в голос, Юле будто все было феноменально смешно. Она расхохоталась в следующую секунду, ее смех – темный и тяжелый, рассыпался по комнате, и Саше немедленно захотелось устроить генеральную уборку. Юля отозвалась не сразу, только просмеявшись:

– Полагаю, я снова учинила какую-то немыслимую гребаную фигню и скомпрометировала себя?

Вера отозвалась все тем же ровным тоном, который раздражал Сашу и очевидно скоро начнет раздражать Юлю, терпения у нее было еще меньше:

– Ты не помнишь? И в прошлый раз не помнила.

– Смутно. В прошлый раз было.. Иначе, – на этот раз интонация была незнакомая, Юля пыталась соскочить с разговора, но Вера не собиралась позволять ей такую роскошь.

– Иначе как?

Иногда мы становимся колючками, ежами, голодными бесами, дикими загнанными в угол животными. Не девушками. Не людьми. Кем угодно. За секунду до этого воздух ощущается точно так же, как перед грозой.

Саша предчувствовала момент, как его наверняка предчувствовала Вера. Юля оскалилась, зло, нехорошо, рычание в ее голосе неприкрытое, беспощадное:

– Тетя доктор, вы всерьез собираетесь меня лечить? Отпусти.

Она дернулась в веревках, и Саша замерла – не удержат. Но это Вера. Вера, которая была обучена множеству вещей, и в этом списке не было пункта «бояться странных девчонок». Вера чуть наклонилась к Юлиному лицу, окончательно скрывая ее от Сашиного обзора. И проговорила нарочито мягко:

– Я тебя отпущу. Но я скажу тебе, как будет. Сначала ты мне все расскажешь. Почему тебя несет. Какие демоны тебя ведут. Какие бесы в тебе сидят. И если разговор будет плодотворным, мы решим, что делать, и вот тогда я тебя развяжу.

– Я НИЧЕГО ТЕБЕ НЕ СКАЖУ! – Саша от неожиданности даже дернулась в кресле, не успела отследить момент, где Юлины слова превратились в сплошной беспощадный крик, было трудно разобрать даже отдельные слова, она билась, и злилась, и рычала: – ОСТАВЬ. МЕНЯ. В ПОКОЕ.

Вера не дрогнула, ничем не отреагировала на смену состояния. Саша смотрела на ее потрясающе прямую спину и ждала:

– Я не отпущу тебя до тех пор, пока ты опасна для окружающих и для себя самой. Будешь привязана к чужой кровати до скончания веков или до тех пор, пока Валли не решит, что нужно отправить тебя подальше, потому что ты систематически нарушаешь условия ее договора и ее великодушие не бесконечно, – Вера закончила каким-то беспощадным, с оттенком затаенного довольства собой, тоном: – А перед этим я сниму ограничивающее заклятье с твоего пассажира, и мы посмотрим, что из этого выйдет. Оно в любом случае не продержится долго.

Юля замерла. Стала потрясающе. Невероятно. Тихой. Живые люди настолько неподвижными быть не могут. Юля была. Даже, кажется, не дышала. Саша знала, что она жива, но она паникует. И это тоже было ново.

Сама Саша не могла справиться с восхищением. Пока она складывала два и два, выстраивая смелое предположение, что внутри Юли что-то сидит.. Вера не просто знала точно. Вера еще и смогла эту штуку ограничить. Веру называли лучшей по очевидным причинам. И эта была всего лишь одной из них.

– Откуда ты знаешь? – Юля отозвалась далеко не сразу, эта дрожь в ее голосе.. Саша не узнавала ее. И ей определенно не нравилось ее такой видеть. Вера в ответ только вздохнула:

– Видела тебя в ходе нападения. И все, что из тебя в эту секунду лезло, тоже.

– Озерская.. – Юля пробормотала еще тише, ее голос теперь трудно было различить, она была где-то очень глубоко, где ни Вера, ни Саша, не смогли бы ее достать. – Теперь помню, – Саша различала и усилие воли, которое ей потребовалось, чтобы собраться. И как она внутренне подобралась, как голос снова стал твердым, как в нем нарастала уверенность, которая наверняка дорого ей стоила:

– Я тебе скажу – и что ты сделаешь? Ну? Что ты сделаешь? Оставишь меня здесь, когда узнаешь, что это такое? Может, это и было бы хорошей идеей.

– Я постараюсь тебе помочь, – Вера по-прежнему не меняла тона, может быть, стала на пару тонов мягче, но эта мягкость все равно была обманчива. Она не отвернулась ни разу. Смотрела только на Юлю. И Саша ждала, что той под взглядом станет неудобно, но она будто забыла, когда в последний раз кто-то действительно смотрел на нее.

– Ты не сможешь мне помочь, – Юля говорила, как о чем-то, в чем не испытывала ни единого сомнения. Стояла на своем настолько крепко, что казалось, будто связанной в этой комнате была вовсе не она.

Вера же отозвалась немедленно, с расслабленным смешком:

– А ты проверь меня. Тем более, ты пришла в Центр. Подписалась здесь служить. Вывернуться будет не так просто, а служить с твоим багажом еще сложнее. Люди здесь – одни из лучших. Валентина, которая выглядит заботливой мамашей – единственная, о ком до сих пор не могут замолкнуть. И чья слава преследует меня повсюду. Я тоже умеют ряд поразительных вещей, поверь мне. Твой брат, хотя мне и противно это признавать, мало в чем мне уступает. И даже Гриша и Саша, поверь, полны сюрпризов, хотя один не всегда может, а другая ленится это демонстрировать. Тебе смогут помочь. Но для этого мы должны знать, с чем имеем дело.

Саша пообещала себе припомнить Вере разговор о ее лени позже, сейчас существовали вещи, которые интересовали ее гораздо больше маленькой вендетты против единогласно избранной лучшей зрячей страны. В результате этих выборов сомневаться не приходилось, Вера была лучшей. И остается. Уступая только Валли. Может быть, в отдельных случаях уступая только Мятежному.

Юля отозвалась совершенно ровно, будто с этой новостью она смирилась давно, и она давно привыкла с ней жить.

– Это мой отец.

***

Ответ поразил Сашу обреченной какой-то, смиренной прямотой. Это голый фактаж, ничего больше. Она удержалась от комментариев, хотя сказать ей хотелось очень много.

Мысль была одной, конкретной, простой совсем. В голове на разные голоса переливалось: «Вот дерьмо, вот дерьмо, вот дерьмо-о-о».

Сказать хотелось много. Особенно в ту секунду, когда нужно было молчать, чтобы не спугнуть ее. Саша совсем не была уверена, что Вера в курсе реальной истории смерти Мятежного-старшего, реальной роли его сына в ней. Потребность защитить Марка Мятежного была здесь.

И становилась поразительно плоской под грузом новости.

Его от правды надо защищать или от неубиваемого ублюдка, который, если верить его сестре, сидит давно и крепко у нее в голове? И продолжает творить со своими детьми ужасные вещи даже после смерти.

Он, гениальный до жуткого. Жуть и гениальность часто идут рука об руку. Он – создатель домашнего ада. Он – вечное проклятье, который Мятежный таскает собой. Не хочет прощать его и не может простить себя. Невыносимый груз воспоминаний, который тянется за ними до сих пор?

А теперь это и не воспоминания вовсе?

– Другими словами вот уже почти десять лет? – осторожно уточнила Вера, которая все еще совершенно не выглядела смущенной, но Саша слышала легкое напряжение в ее голосе. Даже мертвый Мятежный-старший был не тем оппонентом, которого было бы легко победить. Изгнать. Неважно, что она собиралась делать. Что они все собирались делать. Вера не должна была вмешиваться. Саша отметила это как-то вскользь. Но вот она здесь, спасла меня, пытается спасти ее, обходит стороной Татьяну, чего ради? В чем подвох?

– Ага. С момента его смерти, – Саша напряглась в ту же секунду, готовая вмешаться – и сказать что? Что ты собираешься делать.

Впервые за свою жизнь Юля.. Засомневалась. Замолчала. Неловко, неуютно, пытаясь подобрать слова. Когда она заговорила снова, Саша безошибочно разобрала свой громкий выдох – лишь бы его не услышала Юля.

– Он.. Умирал долго. Очень. И мы там были все это время, слишком перепуганные, чтобы реально что-то делать. Нет. Знаешь. Не так, – Саша почувствовала снова скорее, чем реально увидела ее усмешку. Мятежные – и отец, и даже дети в этом контексте, редко были похожи на радужных добрых единорогов. И крайне редко несли за собой хорошие новости. – Мы не хотели что-либо делать. Наверное. Могли, но не стали. Потому что он был уродом. Он был ночным кошмаром. Он изводил, он пугал, он творил ужасные вещи. С Марком в большей степени, теперь я думаю, что со мной тоже. Можно было быть папочкой-уродом, а можно было проходить мимо ребенка, как мимо пустого места. А потом резко вспомнить о ее существовании. И уж точно запомнить ее, когда ребенок пригодился, – Юля – горькие смешки и горькие воспоминания. Юля – прыгающая интонация, полная невозможность удержаться в одном состоянии.

Ты думаешь, что ей должно было быть больно. А она говорит таким тоном, будто вспоминает лучшую поездку на море всей семьей.

– И когда он наконец отъехал.. Я подумала, что все закончилось. Что страшно больше не будет. А наутро проснулась с его «Доброе утро, Юленька». И это был первый раз после его смерти, когда я услышала его голос. Вот только его нигде не было. Понимаешь? Нигде. Только его голос, будто он звучит совсем рядом, но он сидел будто, – Саша отметила, как дергается ее рука, будто она хочет показать, где именно. Где болит. Что мучает: – Черт. Между бровей. В переносице. Будто опухоль. И она растет, растет. И так сильно.. Давит? Сначала его было слышно плохо, а потом все лучше. И.. Это больно. Ну что он такое, душа без оболочки, огрызок души, что от него осталось? Но он заставлял. И приказывал. И мучил. Если я не слушалась. А я не хотела его слушаться, потому что он говорил об ужасных вещах. Это всегда только ужасные вещи.

Марку было одиннадцать. Юля была еще младше. И ничто, абсолютно ничто не удержало этого человека от того, чтобы перекопать мозги собственного ребенка так, как ему это было нужно. И как же это все вывернуто и жутко. Я никогда не слышала голоса моих родителей. С момента смерти. И все равно искала. Юля голос слышит до сих пор. И от него никуда не деться.

Саша могла представить ее, маленькую, мечущуюся по жутким поручениям. У нее был один вопрос. Но Саша молчала – спугнуть ее было сейчас никак нельзя. Ни в коем случае. Вера опередила ее, будто прочитала мысли. Саша в очередной раз про себя не сдержала усмешки, им бы работать в команде. Вера звучала почти мягко, Саше на секунду показалось, что она даже дотронулась до Юлиных волос, то ли выпутывая непонятно откуда взявшееся перышко, то ли пытаясь успокоить.

– Прежде всего, я хочу напомнить тебе, что ужасы, которые ты думаешь, что совершила. Или совершила на самом деле. Особенно в этой ситуации. Они тебя не определяют. Не являются тобой. А во-вторых.. О каких вещах идет речь?

Она издала невнятный, жалобный какой-то звук. Не девочка и не девушка, не бесноватая и не одержимая – котенок в колодце. За которым никто не собирался приходить.

– Я не.. Я большую половину не помню. Мне, наверное, не стоило ему отвечать. Чем больше я с ним говорила, тем крепче он становился. И тогда.. Ну. И на каком-то этапе мое сознание стало просто выключаться, – она сделала резкий вдох, закончила на не менее резком выдохе, слов почти не разобрать, – Меня там будто не было. Только он. Заканчивал свои эксперименты. Я просыпалась на полу или просыпалась вся в крови – неясно, чьей именно. Я просыпалась неизвестно где и не могла найти дорогу домой.

Он даже не думал позаботиться о ее теле, раз уж они вдвоем там оказались, мог бы оказать хотя бы такую милость.

Вера говорила с Юлей сейчас. Но больше Саше в эту секунду казалось, что она говорила с Юлей тогда. Много лет назад. С потерянным ребенком, который принудительно стал квартирой для монстра.

– То есть он заканчивал свои дела? И что ему, в таком случае, нужно сейчас, десять лет спустя, в Центре?

Ответ знали они обе, но ждали все равно. Саша мысленно считала про себя.

На счет восемь Юля отозвалась, слова покидали рот через силу, ей приходилось давить на себя.

– Марк. Еще одно незавершенное дело. Я не.. Не знаю даже, зачем. Помимо очевидного.

Для Веры там, конечно, ничего очевидного не было. Саша понимала четко, этот человек искал своего убийцу. И она замерла – в очередной раз, в ожидании, пока Юля эту догадку озвучит.

– Может, ему нужно более подходящее тело. В конце концов, мое всем запросам не соответствует.

Она усмехалась как-то криво. И это холодок, ползущий по спине. Осознание мерзкое, грязное и липкое. Саше хотелось искупаться самой и как следует оттереть Юлю. Интонация. Выбор слов. Все то, как она говорила. Кричало буквально о том, что все это время злой, мятежный дух рассказывал ей, как она недостаточно хороша. Как она непригодна. Как с ней что-то не так. Как даже ее тело было недостойным вмещать его. Мерзко. Саше было настолько мерзко, просто отвратительно. Хотелось выволочь Мятежного-старшего изнутри за шкирку и разодрать на клочки.

Может, до него бы хоть так дошло, что именно он делал с дочерью?

До таких никогда не доходит.

– То есть решение приехать – это все-таки не твое решение? Это воля твоего отца? В таком случае, твою клятву Центру все еще можно аннулировать. Если ты захочешь, – Вера, всегда серьезная Вера, знающая тысячу и одну лазейку. Адвокат Виктора, что еще хуже адвоката дьявола. Юля дернула головой яростно, отчаянно как-то, будто у нее из пальцев выдирают последний шанс.

– Нет! Это я. В смысле, это точно мое решение. Точнее, он думает, что его, но.. Я настоящего чего-то хотела. Я надеялась, что мне здесь помогут. Это же можно как-то исправить? Или... Не знаю. Но так и не решилась. Рассказать, – она перевела бездумный, уставший взгляд в потолок, негромко хмыкнула, и продолжила, – Дома я не находила себе места. Я скучала по Марку ужасно. Мама.. Ну. Она не становилась лучше. Не появлялась чаще. Это как огромная одинокая тюрьма, где есть только мой сосед по камере. Я не знала, как рассказать? Как вообще о таком можно рассказать? Думала немного выждать, – ее голос снова сделал невозможный, неуместный совершенно пируэт, интонация не соответствовала вложенной в нее мысли. В следующую секунду она расхохоталась, жутко и громко, совершенно нелепо, смеялась до тех пор, пока из глаз у нее не потекли слезы. – А он сделал ход раньше. Я не хочу убивать Марка, – может быть, выветривалось Верино заклятье. Может быть, выветривался запал, запас здравого и связного мышления.

Мятежного-старшего извлечь может быть мало. Он ведь хоть и корень проблемы, но он – та же опухоль. Удалим его – метастазы никуда не денутся. А значит, работы будет еще больше. Значит..

– Слушай, это же комната Озерской? А где она сама? Как-то подозрительно тихо. Я ее не убила же, правда?

В ее голосе Саша слышала и вполовину не так много сомнения и надежды на обратный исход, как ей бы на самом деле хотелось. И уж точно существенно меньше сожалений, если сожаления там наблюдались вообще.

Саша со своего места издала недовольный смешок, чуть потягиваясь в кресле. Голова Юли развернулась к ней немедленно, движение резкое настолько, что Саша только удивилась, как девчонка не сломала себе шею. Их взгляды встретились, Саша слышала, как шумно вздыхает Вера, что можно было бы перевести как «договаривались же, что ты будешь сидеть тихо». Саша честно сидела тихо, но сейчас они, кажется, услышали все, что нужно было услышать.

Она улыбалась, через дробящую зубы боль в голове, через напряжение, звенящее в воздухе. Юля смотрела на нее внимательно и улыбалась в ответ, будто ощущала Сашин дискомфорт, будто внутренне торжествовала.

– А, так все-таки я тебя потрепала.

Саша согласилась, к чему было отрицать очевидное:

– Потрепала. Но смотри, кто в итоге оказался привязан к кровати. В Центре даже стены на моей стороне, потому что я тут своя, у тебя это только впереди, – едва ли Веру можно было назвать стеной, но в удовольствии Саша себе отказать не могла. Уж очень хотелось вернуть хотя бы часть должка за недавнюю потасовку. – И мне вот что интересно, – она задумчиво куснула губу, все еще не отводя от Юли внимательного взгляда, – ты не помнишь нападения на Марка. А вот то, как мы с тобой сцепились, ты припоминаешь.

Чего она не ожидала, так это нового залпа хохота. Юля заливалась так, будто Саше нужно было срочно открывать собственное стэнд-ап шоу, у нее будто были бы все шансы собирать огромные аудитории. Саша и Вера переглянулись, пытаясь понять, что с ней не так на этот раз. И что они могут со своей стороны сделать.

– А вот тут самое смешное. На Марка я нападать не хотела и сопротивлялась, потому он давил на меня сильнее. А ты меня реально бесишь. Вот реально. Очень. Бесишь. Так что я не утерпела. Мне бы сопротивляться побольше, но я не стала.

Юлин тон – тон невинного совершенно ребенка. Он оторвал голову пупсу, потому что ну так вышло. Просто так получилось. Мам, не злись. Это не я. Это кошка.

Вот только Саша не мама. И точно не голова пупса.

Вера не удержалась и издала негромкий звук, похожий на смешок тоже:

– О, как я ее понимаю, – Саша бросила на нее испепеляющий взгляд, и Вера подняла руки в защитном жесте. – Прости, истина была озвучена. Ты умеешь выбесить.

Саше пришлось сделать над собой усилие, чтобы придать лицу приятное выражение, что, конечно, было каждым сантиметром чистейший обман. Со своей стороны, она сделала все возможное, чтобы остальные осознавали это тоже. Она обращалась к Юле, не повышая тона, сейчас ей не хотелось довести ее до кипения еще раз. Вовсе нет. Сейчас ей нужно было донести суть.

– Когда вся эта немыслимая дикость с твоим милым папочкой закончится, нам с тобой, сестренка, – ее голос может быть прозвучал поразительно похожим на голос, которым к ней обращался Иван, и Саша внутренне содрогнулась. Но продолжила все равно, – нужно будет серьезно поговорить. О манерах, о решении конфликта при помощи коммуникации. О том, что я не пытаюсь украсть у тебя брата, кстати, тоже. О контроле гнева, может быть. И о твоих сомнительных моральных установках: мы в Центре своих не убиваем, даже если очень хочется. Но это будет позже. Пока у нас есть четкая цель и один большой мертвый слон в комнате, с которым нужно что-то сделать, – Саша повернулась к Вере, чуть склоняя голову. – Я тогда соберу остальных?

– Подожди! – Юля метнула себя вперед будто снаряд, веревки натянулись в очередной раз, и Вере пришлось придержать ее за плечи, чтобы не случилось ничего непоправимого, – Ты расскажешь Марку?!

Саше было ее жаль. Маленькая и запуганная, изломанная, связанная. В чужом месте. Среди чужих людей. Без всякой возможности приблизиться к единственному близкому человеку на этой незнакомой территории. Саше было жаль Марка. Который все еще ничего не знал.

– Ты хочешь помощи, так? Нужен обмен информацией, – Саша чуть покачала головой. – Ты расскажешь Марку сама, – она видела, как глаза Юли бешено расширяются. Прежде, чем Юля решила спорить, Саша продолжила: – Он заслуживает знать, почему единственный родственник, который имел для него значение, пытается вцепиться ему в глотку каждый раз, когда вы видитесь. Это будет честно. Ты так не считаешь?

Саша искренне не понимала, где у Юли переключатель. От дикой фурии до виноватого ребенка. Сейчас Юля смотрела на нее с просто сокрушительной виной на лице.

– Считаю.

Саша поднялась с места легко, в одно движение, в глазах на секунду поплыло, и она прижала пальцы к виску, чем вызвала у Юли восторженный, победный какой-то звук.

Мы решим ее проблему и я просто загрызу эту девчонку.

– В таком случае, я бы на твоем месте морально настроилась на повторение этой истории. Потому что она заканчивается сегодня. Вера? Присмотришь тут?

Она не дождалась ответного Вериного кивка, почему-то ей казалось, что в этом случае Вере на сто процентов можно было доверять. Саша вышла из комнаты под негромкие голоса Веры и Юли, она не вслушивалась в суть слов, но это звучало как нечто весьма убедительное. Успокаивающее.