Полые Кости

В утреннем свете, теплом и нежном, его кожа казалась золотой. Любимый мальчик Сказки, прекрасный каждым сантиметром, его задумывали исключительно для того, чтобы сиять. Он сам не хотел бы этого никак иначе. Даже не потому что так когда-то решила Сказка.

Он чуть прикрывал глаза рукой и можно было подумать, что он спит. Он даже дышал тихо, размеренно, никоим образом не тревожа тишину номера.

Иван мог войти в любую историю и сделать ее своей. Подчинить себе любую гармонию. Музыка продолжала звучать даже после его появления, он ничем не нарушил бы мелодию. Но звучала она всегда по его правилам.

Про таких людей рассказывают Сказки. И это лишает их всего человеческого.

В золотом утреннем свете, в ласковой тишине, от человека в нем не осталось совсем ничего. И Виктор едва ли нашел бы в нем хоть что-то божественное. Такие выводы родятся только от незнания. Но ангелов на картинах изображали именно так. Виктор хорошо помнил, что изначально все ангелы были ужасны.

– Скажи, – собственный голос с утра резал его по ушам, Виктор редко спал, но по утрам он звучал скорее как ворон, чем как человек, – А что с людьми в Центре? Тебя не беспокоит, что с ними будет? Ты говорил множество раз сам, девчонка сама для себя величайшая отрава. Не разнесет ли она Центр по камешкам?

Иван убрал, наконец, руку от лица, он все еще весь состоял из легкого, ненавязчивого сияния. Пройдет золотой утренний час, а он понесет свет дальше.

Иван улыбался, широко, по-мальчишески. Ему каждый раз щедро давалась новая юность, и Виктор немного ему завидовал. Его собственное лишенное возраста лицо, будто высеченное из камня, менялось редко. Время над ним было не властно. Тело оставалось послушным, легко исполняло малейший приказ. Но как же смертельно он при этом устал.

Иван, – лицо прекрасного или ужасного, зависит от того, где провести черту, ангела – продолжал улыбаться. Широко и вкусно, будто от одного вопроса ему было хорошо.

– О, это было бы прекрасно, – натолкнувшись на немой вопрос во взгляде Виктора, он усмехнулся шире, показывая зубы. Что Виктор знал об Иване лучше всего, у него были замечательные зубы. И он всегда был готов ими воспользоваться. Вцепиться крепче. Рвать отчаяннее. Иван продолжал, тон почти поющий. Для него все одна бесконечная игра, одна партия, одна мелодия, которую он изменит ровно так, как ему захочется.

В утреннем свете он казался золотым. Он будет сделан будто из чистого золота даже после смерти, Виктор держал в руках это тело слишком большое количество раз – пока оно не остынет. И итог каждый раз был один и тот же. Он умирал в золоте и возвращался в нем же.

– Не переживай, любовь моя, – Ивану все было забавно, напряжение в Викторе он отмечал по малейшему движению плеч, по неверному вдоху. Сейчас он протягивал Виктору руку – жест ласковый, приглашающий. Виктор падал в эту волчью яму множество раз, всегда знал, чем это закончится. За этими тонкими руками, пальцами, которые можно было бы назвать музыкальными, за всем набором золотых линий, кроются ужасные новости.

Но весь мир ужасен, так зачем закрывать глаза на его реальную природу.

– Я планирую минимальный ущерб. За свою племянницу можешь не беспокоиться. Верочка слишком ценный кадр, чтобы ей разбрасываться, правда?

Он всегда был неисправимым эгоистом, всегда младший, любимый сын. Всегда вызывал больше вопросов, чем ответов. Всегда имел туманные мотивы, но неизменно они работали в его пользу. Он был очарователен, лил отравленный мед любому желающему в горло и ему это, конечно же, прощалось. Не то, чтобы он нуждался в чужом прощении.

Виктор знал, что нужно сказать. И всегда выбирал максимально нейтральную формулировку. Он не хотел осуждать. Не хотел касаться темы. Ему казалось, что все слова впитываются в кожу. И после каждого излишне предвзятого высказывания хотелось выпить отбеливателя. Вывести. Вытравить.

– Ты прекрасно знаешь, что в Центре есть не только Вера. В меньшей степени Вера. Центр – это всегда много людей. И еще больше существ.

Иван расхохотался, звонко, резко дергая Виктора на себя, еще одна примечательная деталь о нем – он был контактным до тошноты. С самой первой их встречи. Виктор прятал кожу до тех пор, пока солнечные ожоги не стали неотъемлемой его частью. Он, конечно, знал, чем заканчиваются такие истории. Кто-то сгорает.

Так почему это звучит настолько похоже на избавление?

– Что, в самом деле переживаешь за Валентину? Старые привычки умирают долго и мучительно, а, Виктор? – всегда жадный мальчишка, Иван никогда не умел останавливаться. Заглядывал Виктору в глаза, а будто вскрывал консервным ножом душу. Все так же. Играючи. Все это смешно. Все это больно. Все это живое, кровавое, страшное. Все это беспощадное.

Виктор остается только поэтому. Иван единым своим присутствием усиливает все. Выкручивает вселенную и чувства на максимум. У Виктора своих будто не было. Сейчас, в этом сияющем присутствии, их бывает слишком много. Беспощадно много.

Виктор качнул головой, отрицательно, не спеша соглашаться. Он даже чуть поморщился:

– Тебе обязательно быть настолько пошлым относительно всего, что ты говоришь? – он знал ответ, – Что, никакого милосердия в тебе? Даже твоего испорченного близнеца женского пола не пожалеешь? Хотя бы из нарциссических убеждений. Я думал, на маскараде ты ее просто сожрешь. Из чистого интереса и самолюбования.

Ответом ему послужил новый залп хохота, Иван не любил разговаривать долго, если декорации не сменялись с молниеносной скоростью – он скучал. Скука была обратной стороной вечного золота сияния. Когда горишь так ярко, все остальное в сравнении с тобой становится серым и отчаянно скучным. Потому Виктора поцелуем он заткнул некрасиво, лениво и как-то зло. Иван оторвался далеко не сразу, продолжил тем же ленивым тоном.

– Если мой «испорченный близнец» и в самом деле хоть чуточку на меня похожа, то она выкрутится. Или ты предлагаешь делать ей поблажки за большие, выразительные шоколадные глаза? Это скучно. Мне поблажек никто не делал, разве не так?

Врешь. Сам знаешь, что врешь. Но ложь – то же твое золото, въедается намертво в кожу, и ты уже не помнишь, как обходился без нее. Никто не делал поблажек. Тебе смешно. Мне было бы еще смешнее. Я был там каждый раз. Я все видел. Всех волков и ворчливых бабок. Волшебных коней и коньков. Уток, щук и зайцев. Девиц и волшебные колечки. И теперь строптивую девчонку, которая тебе отказала. Этот раз был первым, не так ли?

Иван продолжал, обиженная нотка в его голосе: – Тебя это заводит? Выставлять меня злодеем. Мы можем попробовать этот сценарий, но не сегодня, хорошо? – тон сменился на примирительный, а выражение лица стало почти мечтательным. Ангельский. Каждым сантиметром, – Я искренне, слышишь меня? Искренне не желаю никому зла. Все, что я хочу – это маленькая крупица справедливости. Для всех нас. И если у уважаемых коллег из Центра другое мнение по этому вопросу, то мои руки развязаны. Они не оставляют мне ровным счетом никакого выбора. Никогда не поздно научиться, даже если опыт печален, правда?

Виктор не соглашался с ним. Иван находил его молчание достаточным. Удовлетворительным. Никогда не просил сказать больше. Возможно, Виктор был ему за это благодарен. За множество других вещей тоже. Комната была теплой даже посреди омерзительно влажного Волжского мороза.

На самом деле, утро было совсем обычным. По-зимнему серым, тяжелым и плотным.

Но его кожа казалась золотой.