Полые Кости

– Ну и в общем, в результате, Валли сказала, что пока она разбирается, в чем там дело. потому что вот эти штуки – это явно не нормальная ее линия поведения, наша задача следить за тем, чтобы Мятежные в одной плоскости не оказывались в целом. А, ну еще Валли думала связаться с неволшебным терапевтом, но пока она не убедится, что в Юлиной ситуации нет никакой магии – нельзя. В ней силищи, кажется, не меньше, чем в Марке. Если она оторвет несчастному дяде доктору голову, то здесь мы уже не сможем замять ситуацию.

Саша с Таней шли по коридору Центра к комнате, в которой Таня и Ной проводили свои уроки. Сашины пальцы еле заметно касались Таниного запястья, она заметила за Таней этот момент недавно. Таня была контактной до ужаса – любила прикосновения и объятья, но неизменно боялась сильного ограничения в подвижности. Любила и боялась, боялась и любила, и так по кругу. Так что все ее объятья были спонтанны и продиктованы сильной эмоцией, смущалась она в итоге ужасно. Потому Саша не держала ее за руку, дотрагивалась еле-еле, но она безошибочно видела, что Таня к прикосновению тянется, а значит все хорошо.

Это безумно интересно все равно, будто общаешься с иностранкой. Или инопланетянкой. Таня не была на них похожа. Не росла в стае. Имела другое прошлое. Однако Таня вписывалась. Будто ее-то им и не хватало.

– Сможешь помочь немножко? Не подумай, тебе не нужно ввязываться в драку с Мятежными, упаси боже, – Таня издала недовольный звук, похожая скорее на разгневанного ежа, перебила Сашу бесцеремонно. Девочка отращивала зубы и коготки, Саше это нравилось.

– Но ты же ввязалась! Почему мне нельзя? Зрелище, правда, было жуткое, такое ощущение, что ты была прутиком, которого между двумя льдинами зажевало..

Прутиком Саше быть не очень понравилось, но острая ситуация требовала решительных мер. Она издала негромкое рычание:

– Что мне с тобой делать? Короче, мораль какая. Если увидишь, что Мятежные опять висят друг у друга на глотках, можешь каждого связать ленточкой, но обязательно позови нас. Серьезно, не возись сама, я не знаю, что не так с Юлей, но она просто разрушительна. И нам нужно, ну.. По-хорошему, посмотреть на нее в процессе очередного приступа. Валли говорит, так будет проще понять, замешана ли магия.

– Валли все же позволяет ей остаться в Центре? Несмотря на то, что она нарушила условие, на котором Валли позволила ей остаться?

Они остановились у двери в комнату, Саша чуть сжала пальцы и выпустила ее руку. С Таней было безумно легко говорить. Еще легче молчать. Это будто прогулка где-то в лесу, в обычном, тихом, совсем не волшебном лесу. Где слышно журчание ручья. И все легко, и ужас, произошедший с нами – это вовсе не мы. Он нас не определяет.

– Самое смешное, что по сути Юля ее условий не нарушила. Ей было сказано оставить противоречия позади. Но они и не противоречили. В общем-то. Она просто тихо, без единого лишнего слова попыталась его прикончить, – Саша вздохнула, прикрывая глаза на секунду, пытаясь собраться с мыслями. Таня чуть ткнула ее в плечо, мягко, скорее возвращая на Землю.

– Ты устала до чертиков.

Саша усмехнулась, кивая:

– Я устала до чертиков, – в голове кипело, круглосуточно, постоянно. Иван. Сама Таня. Виктор. Мертвая Яга. Мертвая Агата. Утопленник. Еще покойники. Мятежный. Оба Мятежных. Вера, с которой они обходили друг друга по очень большому кругу, чтобы не вцепиться в волосы. Грин. Вернувшийся к тающему состоянию. У них было несколько свободных, спокойных недель, но время, кажется, вышло. И это опять же было вопросом времени, пока Саша не начнет настойчиво стучаться к нему в дверь со словами «Возьми мою». Кровь, отданная добровольно. Черт. – Но Валли бы в любом случае не дала ей от ворот поворот, не разобравшись. Это не в ее характере. Плюс у нее уникальная чуйка на те ситуации, где что-то не так. А ты сейчас опоздаешь на урок. Посидим после?

Тане все еще нельзя было выходить – слишком велики риски. Потому «гулять» приходилось в рамках Центра, они даже каждый раз выбирали для этого новую комнату.

Таня смерила Сашу внимательным взглядом, и ей только оставалось удивиться, в какие рекордные сроки Таня научилась видеть ее, кажется, насквозь.

– Посидим после, – отозвалась она эхом, но это, наверное, самое настойчивое, самое упрямо эхо, что Саше только приходилось слышать. – А ты попробуй отдохнуть, ощущение такое, что свалишься до тех пор, пока я закончу.

Саша фыркнула, тряхнула головой, как всегда состоящая из сплошных противоречий: – Да что ты. Иди уже, заноза, – последнее прозвучало почти ласково. Саша себя слышала. Я к ней привыкла. Мне не все равно. Мне чертовски не все равно. И тебе, Иванушка, выдирать ее придется из моих окостеневших пальцев. Это.. Подруга. А не объект для твоих экспериментов. Мысль

застала ее врасплох, но не задержалась, Саша чуть подтолкнула ее к двери, Таня

в свою очередь скроила недовольную морду и послушно нырнула в комнату.

***

В словах Тани, конечно, был смысл. Но и в них же крылась определенная проблема. Саша бы может и рада была отдохнуть, но мозг, назойливо крутивший в голове множество сценариев на острые темы, просто не давал ей этого сделать. Все по кругу. Те же темы. Те же лица. Саша шла дальше по коридору, прикидывая, на какое бы дело себя бросить, чтобы хоть на секунду не думать. Отсутствие мыслительного процесса показалось бы ей избавлением, если бы только получилось его добиться.

Она ударилась о кого-то. Кто-то цельный, твердый и прохладный, температура явно нижеСашиной. Она настолько привыкла к ненормально горячему Грину, к теплому Мятежному, что сейчас против воли сжалась. Опасности не было, она ее не чувствовала. Только стерильный, лишенный запаха воздух. Только тишина. Будто все звуки прикрутили. Саша слышала, кажется, только шум крови в собственных ушах. А больше ничего.

Рука мягко легла ей на затылок – полное. отсутствие. звука. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, и Саша не представляла до этой секунды, насколько ей было громко.

– Сомнамбула, ты бредешь, не разбирая дороги, – голос был знакомым. Знакомым было прикосновение руки в перчатке. Ной чуть прижал ее волосы, еле заметно задел шею. Саша прикрыла глаза, на секунду всего. Как же тихо. Как же невероятно, потрясающе тихо.

– Вы придумали мне новое прозвище? Не уверена, что я к этому готова, мне больше нравилось по полному имени, хотя и это было непривычно, – она отозвалась легко, со смешком. Сейчас только открою глаза. И пойду дальше. Вот только открою глаза, и все сразу встанет на места. Но не хочется. Ничего не хочется. Хочу стоять так и слушать тишину.

– Весь набор сокращений – напрасная трата прекрасного имени. На мой вкус, – Саша слышала, что он улыбается. И не помнила, видела ли его улыбающимся до этого. Он давал ей время. Просто давал ей время. Стоять. Ни о чем не думать. Слушать тишину.

Я будто такая маленькая, чуть подуй на меня, и я рассыплюсь. Я не помню, когда в последний раз ощущала такую беззащитность. Это почти стыдно, мне хочется ткнуться в него носом и молчать. Я не помню, когда в последний раз было так безопасно. И как же хочется дурацкого чувства безопасности, чтобы появился кто-то и решил все это за меня, чтобы все просто получилось.. Пусть все пройдет, пусть все само пройдет. Но так не будет.

Одного шага назад достаточно – дистанция все еще не стала приемлемой. Но для того, чтобы бросить на него упрямый взгляд, хватило. Ной был верен себе: сдержанное выражение на лице, прямая спина, взгляд испытующий, заинтересованный, это всегда немножко призыв «что ты будешь делать?», Саша ничего сделать сейчас была не в состоянии, слишком выжатой себя чувствовала. Она молча рассматривала его очередной поражающий воображение костюм – очередной пиджак, который хотелось украсть, она уже перестала себе удивляться. Его руки в перчатках, он не снял их даже в помещении, а кожа продолжала оставаться холодной даже сквозь них.

– Вы со своей ученицей – два сапога пара. Она тоже игнорирует все мои сокращения, предпочитая полную форму. К слову об ученице, я думала вы уже там, – она кивнула в сторону комнаты, вызвав на его лице подобие улыбки. Ной никогда не улыбался по-настоящему, это чуть кривящиеся губы, общая аура одобрения, которая от него исходила. Улыбка почти никогда не достигала его глаз, но Саша не собиралась себя изводить сегодня еще и на этот счет.

– Значит, мне все же удалось привить Татьяне вкус. Никогда не поздно, говорят.

Саша только закатила глаза, а в следующую секунду рассмеялась, качая головой:

– С вами невозможно разговаривать. Вы никогда по-настоящему не спорите. Вы просто выворачиваете все так, что я будто подтверждаю некую вашу теорию, о которой я даже не знала, и выглядите страшно этим довольным, – она не дала ему ответить, слова вырвались раньше, чем Саша реально успела подумать, хотя бы постараться их удержать. Почему-то, после всех моментов и всех маленьких историй ей больше не казалось это неуместным в его присутствии. – Что его задерживает так долго? Почему он не действует? Иван, я имею в виду. Вы же так давно живете, должны его понимать, правда?

Глаза Ноя сверкнули, как Саше показалось, почти заинтересованно, почти впечатленно:

– Вот чем ты себя изводишь?

Саше оставалось только фыркнуть, сердито дернуть плечом, среди множества вариантов, среди всего набора мыслей, Иван то и дело вылезал на передний план просто потому что.. Потому что. Ожидание выматывало. Особенно, когда вся жизнь превращалась в ожидание. Ожидание, пока Иван предпримет какой-то ход. Пока здоровье в очередной раз подведет Грина и еще неизвестно, какие у этого будут последствия. Пока Юля попытается вцепиться кому-то в глотку. Проспав сутки, она появилась из комнаты так, будто ничего не случилось, сопровождая свои шаги по Центр леденящим душу смехом, будто все происходящее было для нее чем-то крайне веселым.

– Этим тоже. Просто.. Я не понимаю. И это действует мне на нервы. Я жду его шагов, но их не следует.

Саша выдохнула, не в состоянии больше скрывать раздражение: – Честно, мне.. Даже хочется, что ли? Чтобы он ударил. Чтобы что-то предпринял. Чтобы это наконец случилось, – она оперлась спиной о стену, задумчиво глядя перед собой. Ной все еще стоял рядом, она чувствовала его взгляд, ощущала все то же пронзительно чистое, стерильное присутствие. Воздух стал будто прозрачнее, холоднее, – Чтобы у нас был шанс разобраться с этим. И все наконец закончить.

– Думаешь, все получится закончить так просто? – Саша отрицательно покачала головой, было очевидно, что просто не будет. Если однажды удалось отделаться, размахивая ухватом – второй раз такой успех повторить не получится. Время тянулось все дольше. А вещей, которые хотелось защищать, становилось все больше. И вот это было по-настоящему невыносимо. Может быть, я все это время держалась от всех на огромном расстоянии именно поэтому? Чтобы не привязаться. Чтобы потом не пришлось это что-то яростно защищать. Это так страшно. Она молчала, давая Ною продолжить. – С Иваном не бывает просто. Особенно при поддержке Виктора. Изводить противника – это тоже тактика. И это тактика Виктора. Разве не живут многие из смертных всю свою жизнь, больше всего страшась именно смерти? Смертные для него, конечно, не противники. Это в большей степени работа. Но работа, которая многому его научила. Посмотри, ты себя изводишь. Валентина себя изводит, у нас был с ней аналогичный разговор. Даже Татьяна, может быть, она себя не изводит, но прорывается через все на силе чистой ярости, а это не то топливо, на котором можно работать долго.

Саша куснула губу, вопрос вертелся на самом кончике языка, и она не знала, как лучше его задать:

– Я понимаю, что привлекает Виктора в Иване. Это правило работает для всех бесов. Но почему Иван это делает? Нет, не так даже. Откуда вам это знать. Просто Иван так много говорит о бессмертии, о том, как бесчестно, что по-настоящему бессмертным остается только один человек. Я слышала что-то подобное от него, что-то подобное от Тани. И в конечном итоге..

– Виктор – та ручная смерть, которая приходит в те моменты, когда Иван этого пожелает. И так, как он этого пожелает. Это все равно не будет достаточно точным описанием. Это быстро. Иван – воплощение жизни, солнечного цикла, а значит, в конце он умирает. И обязательно возрождается, – Саша качалась на волнах чужого голоса, информацию впитывала как губка. Она догадывалась, почему Тане так нравились уроки с ним, он хорошо говорил, он еще лучше слушал. Со стороны Ноя было безопасно, и они обе, наверное, успели забыть всякую безопасность. Поэтому она притягивала их с невероятной силой. – Его противник, мы говорим о Кощее в этом случае – воплощение всего, почему этот круг должен оборваться. Чтобы появилось что-то новое, что-то старое должно закончиться. Разница между Виктором и Кощеем в том, что Виктор – это собственно конечный момент. Сама смерть. А Кощей – все то, почему она должна произойти. И все то, что будет после. Гарант того, что смерть случится и что ей все не закончится, чтобы у всех была возможность начать заново. При этом сам он начисто лишен такой роскоши. Он живет вечно. Не сможет умереть, даже если очень сильно пожелает.

Саша чуть склонила голову:

– А что же смерть в яйце?

– Смерть – это момент, помнишь? У него множество смертей, в этом его отличие от смертных. У вас, у каждого, только одна.

Саша хмурилась. Я что-то упускаю. Я как обычно что-то упускаю.

– Что тогда так злит Ивана? Я имею в виду. У него тоже больше одной смерти.

Боюсь, я не понимаю.

Почему-то Ной улыбался, смотрел на нее так, словно какая-то фраза оставалась непроизнесенной, Саша думала о том, что может быть крадет чье-то время. Но это было важно. Это было нужно понять.

И когда я увижу его в следующий раз, дорогого «братца», я буду готова.

– В контроле. Кощей – хозяин своей смерти, внимательный и любящий отец. Он возрождается в той же точке, где исчез, в ту же секунду. Для него смерть – то же шоу. Он сам решает, где, когда, а главное зачем, любит излишнюю драму. В большей части случаев это происходит, чтобы сценарий повторился. Вся роскошь, доступная Ивану – услуги Виктора. Иван умирает тогда, когда заканчивается его история. И возрождается, чтобы снова повторить ее в тот момент, когда он нужен этому миру. Кощей остается здесь всегда.

Он казался ей таким древним в эту секунду. Что вы такое? Сколько раз вы видели повторение этой истории? Что в ней для вас самого? Вы же вечный наблюдатель. И насколько невыносимо постоянно стоять в стороне, наблюдая один сюжет множество раз? По кругу.

– Ему хоть раз удавалось изменить ход событий? – Саша снова развернулась к Ною ровно в тот момент, чтобы отметить, как его взгляд на секунду стекленеет. Как он вспоминает что-то, чего ему вспоминать, судя по всему, не очень хотелось. Все истории, записанные в его голове, вероятно, должны были быть тяжелым грузом, который сбросить можно будет только с самой жизнью. Сколько еще протащишь прежде, чем умрешь?

– Однажды, – ответ поразил Сашу краткостью, она чуть нахмурилась, когда услышала смех. Он смеялся. Холодный и сухой, похожий на скрип снега, смех, Саша развернулась к нему всем телом, удивленная сверх меры. – Жадная-жадная девочка. Жадность у тебя не человеческая, Александра. Бесовская. Злишься, что не получаешь полного ответа. Всегда хочешь знать больше, хочешь знать все. У тебя во всем так, правда?

– А вы проверьте. Есть правило, когда сказали «а», говори и «б», – отозвалась Саша, все еще хмурясь, сравнений с бесами она получала все больше и видела в них все больше смысла. Ной наконец перестал смеяться, отозвался предельно серьезно: – Это правило, Александра, придумали бесы. Надеясь получить и «а», и «б», и так до последней буквы алфавита. Раньше они не остановятся.

Саша начинала терять терпение, ей хотелось на него налетать, ей хотелось требовать, и голос разума вроде подсказывал ей, что она не имеет на это права, что это будет неправильно, но гневное и кусачее нетерпение поднималось в ней все выше, грозя затопить с головой.

Ей казалось даже, что у Ноя чуть порозовели щеки, и это был слишком яркий контраст с привычной бледностью, будто он много-много лет не видел солнца. Она знала, что происходит. Это ее жизнь дарит ему краски. Ее эмоция, ее нетерпение. Она видела это множество раз. Как ее жизнь раскрашивает кого-то, продляет для кого-то момент. Сама она испытала это лишь несколько раз – осталась отвратительно переполненной, до тошноты, ей было невыносимо и слишком много. Все разы включали в это уравнение Ивана.

Она набрала побольше воздуха в легкие, будь как Валли, Валли контроль не теряет никогда, и выдохнула, медленно, порциями:

– Вы ответите? Что случилось, когда Ивану удалось одержать верх? Как ему это удалось?

Когда рука снова легла ей на волосы, она не дернулась, не отстранилась, позволила сплошному потоку пройти через нее. Сколько в нем было силы и сколько в нем было покоя, а рука в перчатке все еще оставалась холодной:

– Когда Ивану удалось одержать верх – наступило вечное лето. И прежде, чем ты подумаешь, что это хорошо и это здорово, я остановлю тебя. Больше всего это походило на массовое безумие. Вообрази постоянно стоящее высоко в небе солнце. Вообрази овощи, которые раздулись до немыслимых размеров, потеряли свою форму и стали по-настоящему опасными. Природа находилась на своем пике, но она была убийственна. Ядовита. Потеряла необходимый компонент. Старики не умирали, даже те, которые очень того хотели. А самое забавное, не рождались даже дети. Казалось бы, вечная жизнь и вечное лето. Но вечное лето вырвало из круга главный момент – само чудо творения, которое предполагает смерть чего-то старого, чтобы родилось что-то новое. Посмотри на себя, исчезла капризная девчонка, появилась сильная зрячая. Или на Таню. На место запуганной ученицы ведьмы приходит сама ведьма. Чтобы родилась история, влюбленная парочка из Вероны должна умереть, понимаешь? Тогда отравленным был даже воздух. Всего слишком много. И не уйти, не сбежать. Все будто застыли, – он говорил долго, и образы будто засели где-то очень глубоко, сразу в Сашиных костях. Она оставалась на месте только благодаря прохладным пальцам в волосах. Она знала, что именно он делает. Ной показывал. А еще больше удерживал. Воздух оставался чистым, отфильтрованным от всех запахов только благодаря его присутствию. Саша почему-то безошибочно знала, чем именно пах воздух в вечное лето. Ладаном и солнцем. Был густой, как мед.

– Жжешься, – Ной произнес почти шепотом, отняв руку. Саша подняла на него глаза и отозвалась также тихо, сама до конца не понимая, за что именно она извинялась.

– Простите, – ей потребовалась секундная всего пауза, – Но почему так вышло?

Ной усмехнулся, жестоко кривящийся краешек рта. Жестокость не была направлена на нее. Только на определенный момент во времени.

– Потому что в истории всегда есть третий элемент. Между жизнью, которая тем и хороша, что конечна. Между бессмертием, которое по факту больше похоже на вечную смерть. Есть очень тонкая полоска, в которой все вы, смертные, и находитесь. Дорога из пункта «а» в пункт «б». От Ивана к Кощею. Четко ограниченная полоска жизни, вам отмерено столько и ни секундой больше. Ваша смертность. Смертность и величайшая слабость звалась Марья. Ивану она приходилась дорогой сестрой, – взгляд Ноя скользнул по застывшему Сашиному лицу, он снова коротко хохотнул, и Саша в этот раз даже не попыталась с ним спорить на этот раз, когда он добавил, – Нужно лучше знать матчасть, Александра. Не всегда эти девушки были ему возлюбленными/невестами/женами. Самым поворотным моментом стала вовсе не возлюбленная. Поворотным моментом стала сестра.

Саша неловко повозилась прежде, чем ввернула осторожный комментарий:

– Я ему как-то заявила, что у нас с ним портретное сходство и я могла оказаться его потерянной сестрой. Я имею в виду.. Вы нас видели. Мы серьезно похожи.

Ной смотрел на нее очень долгие несколько секунд. Без единой эмоции на лице. Ни в одном из разноцветных глаз. Будто оттуда всю жизнь куда-то выдворили, и Саше на секунду показалось, что смерть-то на самом деле там жила. Холодная и чистая, не умереть даже – уснуть. А если потом и не проснуться, то кто сказал, что это плохо? Какой сон он покажет следующей ночью?

А после Ной расхохотался, громко, раскатисто, в полный голос, Саша слышала, как где-то глубоко в стене кто-то пискнул, видимо, прижатый мощью этого проявления эмоции. Саша в эту секунду не была уверена вовсе, что она его не перекормила собственным запалом. На что он способен.

Писк повторился. Игла, чтоб тебя. Сколько раз тебе говорили, что подслушивать нехорошо. Сиди теперь.

Ной остановился не сразу, прикоснулся к глазам, хотя слез там Саша не заметила. Улыбка меняла все его лицо, делало будто более бесовским, более хищным. Улыбка – это что-то человеческое такое, так почему же именно она отдаляла его от людей еще больше.

– Александра, ты восхитительна. Я бы дорого дал за то, чтобы видеть лицо Ивана в этот момент. Тема сестер для него хуже красной тряпки для быка. Браво.

В голове у Саши что-то раздражающе ворочалось. Иван не возражал, поддержал игру охотно. Другое дело, что на тот момент, Саша подозревала, он бы поддержал любую игру, лишь бы вытянуть из нее весь набор необходимой информации. И в самом деле, сходство портретное. Продолжаем изворачиваться до тех пор, пока не получим желаемое. Он и я, мы в самом деле друг друга стоим. Потому что желаем мы всегда невозможного.

– Возвращаясь к теме, я не скажу тебе много. Олицетворением вот этой смертности, всего человеческого. Настоящей жизни. От начала и до конца, была Марья. Я не знаю деталей, это что-то только для троих. Но закончилось это тем, что все это было использовано против Кощея, лишило его контроля над собственными смертями и подарило нам вечное лето на долгие годы.

Саша даже приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть ему в лицо. Это всегда маленькая, чудовищная жадность. Это всегда нехватка чего-то. Тебе уже скормили кусочек информации. Прямо с рук. А тебе все мало. Все мало. Хочешь еще. Жадно открываешь рот.

– Получается, Марья играла на стороне Ивана? Как-то подставила Кощея? Так выходит? Но как же она умудрилась взлезть ему под кожу?

Если его в современном мире уже давно и не видел никто. Только Виктор. И никто не знает, есть ли он до сих пор, увенчанный своим бессмертием и ржавой короной. Где-то там. За Калиновым мостом. В самом сердце сказки.

– Напоминаю, меня там не было, – Ной отозвался почти мягко, и Саша против воли дернулась. Она все никак не могла научиться, желала чужой мягкости и не могла ее принять. Страшно. – И я не знаю деталей. Но предполагаю, что Кощей имел не так много слабостей, а молодые девушки всегда были одной из них. Она была молодой и исключительно живой.

Саша хмурилась, пытаясь разложить информацию внутри собственной головы по полочкам. Она была практически уверена, Ной ее страдания слышит и чувствует кожей. Он хмыкнул, видимо в подтверждение ее мыслям:

– Здесь я тебя оставлю, я уже неприлично опаздываю, правда? Нужно попрощаться.

Она вспыхнула раньше, чем успела отследить ощущение, и уж точно не успела его придержать:

– Попрощаться? Вы уезжаете? Сейчас?

Ной чуть дернул подбородком:

– Так и знал, Александра. Прежде, чем ты попытаешься превратить мои кости в угли, я не имею обязательств перед Центром. Это раз. Два. Я бы не оставил дело незавершенным, Татьяна дальше вполне справится сама, или мы продолжим чуть позже. Сейчас существует некое дело, которое требует моего немедленного участия.

– У нас здесь бомба замедленного действия, способная трансформировать весь окружающий мир в это самое вечное лето или что похуже. И вы?.. – Саша ему в эту секунду просто отказывалась верить. И даже знала почему. Присутствие Ноя для нее всегда оставалось своего рода гарантом. Если рядом такая сила, то все будет хорошо. Так или иначе. И вот его не будет. Совсем скоро.

И что нам остается делать? То же, что и всегда. Справляться самим. Но у нас ведь есть другая сила. Не меньшая по величине. А то и большая. Кто же знает, на самом деле. У нас есть другая сила. И мы справимся. Как всегда сами.

– И я. Не переживай, Александра, саперную деятельность здесь я закончил. Не стоит воспринимать Татьяну, как бомбу. Ее способности уникальны. И она знает, что с ними делать. А мы с тобой увидимся скорее, чем ты можешь себе вообразить.

Саша усмехнулась криво, против воли копируя его собственную манеру. Одни уголки губ, и крайне говорящее выражение, четко направленная жестокость. Не на него, вероятно на все обстоятельства, которые неизменно продолжали играть не в их пользу:

– В самом деле?

Ной смотрел на нее удовлетворенно, неизменно как на что-то крайнее занимательное, Саша видела, как в его черном глазу отражается что-то золотое, даже в отражении горячее. И узнала себя. Ной кивнул в подтверждение своих слов:

– Как быстро учатся в этом Центре. В самом деле. Я обещаю.

Они разошлись также резко, как столкнулись. Саша чувствовала, что ей нужно что-то. Хоть как-то разобраться. Информации в ее голове было слишком мало места.

Какое же дело может быть срочнее и страшнее этого?