Полые Кости

Больше всего выматывало, конечно, ожидание. Ответа из Москвы. Каких-то новых катастроф. Слова. Действия. Звука. Подобие мира в Центре казалось обманчивым абсолютно всем, но никто не торопился делиться своими тревогами вслух. Просто потому что казалось, что вот если теперь озвучить, то ровно в эту секунду-то все и рванет. Разлетится на составляющие, словно пух одуванчика под дыханием ребенка.

Саша путалась пальцами у Грина в волосах. Он лежал, устроив голову у нее на животе, заметно подставляясь под прикосновение. Щурился удовлетворенно. Все больше напоминал третьего брата Полночи и Полудня.

– Ты не знаешь, куда в очередной раз исчез Мятежный? – и Грин, и Саша отчасти чувствовали себя покинутыми. Потому что все внезапно образовавшееся свободное время ощущалось еще одной обманкой. Таня занималась с Ноем – Центр к огромному удивлению всех присутствующих все еще стоял. Валли и Вера заканчивали с документами – Вера почему-то все еще приходила. Ни на кого не смотрела. Избегала Таню. Перекидывалась кусачими фразами с Юлей, будто обе пытались найти друг у друга самое мягкое место и воткнуть туда шпильку поострее. Грин и Саша оставались потрясающе невостребованными. Даже умудрились заранее закрыть зимнюю сессию, не покидая Центра. Но радости в этом не было. Мятежный? Мятежный безжалостно гонял Сашу на утренних тренировках, Саша потом едва дотаскивала себя хоть куда-то, надеясь только не умереть прямо в тренировочном зале. И исчезал. Чаще всего.

– Исходя из этого вопроса, я так полагаю, тебе снова не удалось поговорить с ним с утра, правильно? – Грин заглянул Саше в глаза, и легкую искорку надежды скрыть он даже не трудился. Саша не торопилась отвечать, ответ вслух им был не нужен вовсе. Она коротко мотнула головой, вызвав тем самым у Грина недовольный смешок. – Ощущение, будто вернулись в те моменты, когда у Марка случалась резкая смена настроений по до сих пор неизвестным мне причинам, он переходил в свой самый мерзкий режим, и тогда достучаться до него не мог даже я.

– Сейчас у нас та же примерно ситуация. Он тренирует Юлю. Не подпускает никого. С меня по утрам спускает три шкуры и профессионально игнорирует мои вопросы, если они не относятся к предмету тренировки, – Саша задумчиво вытянула ноги, чувствуя, как в голове что-то варится. Идея. Она подорвалась немедленно, спихнув с себя Грина, и получила в спину недовольное ворчание, сопровождавшееся все более нарастающим удивлением, пока Грин наблюдал, как Саша беспощадно прорывает себе дорогу в его шкафу в поисках чего-то.

– Саша?.. Ты что делаешь?

Саша на тот момент была уже по пояс в шкафу, пока не вынырнула оттуда с победным: – Нашла! – в руках у нее была одна из футболок Мятежного, – Я так и знала, что у тебя должны быть его вещи. Он всех так помечает. Ты один раз вляпался в Марка Мятежного и потом жди, пока к тебе переедет половина его гардероба и комнаты в целом. А теперь вспоминай тот ритуал, которому нас учила Валли для поиска по вещи. Я как обычно страдала ерундой и уловила, кажется, только сам факт его наличия.

Грин легко поднялся с кровати, протянул было руки к футболке, и был немедленно осажен Сашей:

– Не-а. Даже не думай. Ты колдовать не будешь. Нельзя. Табу. Я сама. Говори, что делать. Тем более, – Саша скроила максимально умильное выражение на лице, смутно надеясь, что на Грина оно сработает, во всяком случае, все разы до этого работало безотказно, – ты же любишь говорить мне, что делать. Давай.

Грин только покачал головой, вроде что с тобой делать:

– Валли была бы в восторге, обнаружив у тебя такое рвение. Возьми в ящике свечи, только не ароматические, ради бога, мы с тобой задохнемся.

Выражение Сашиного лица из умильного перешло сразу в до крайности озадаченное:

– А ароматические тебе зачем?..

Он только отмахнулся, напряженно шурша на столе в поисках достойной карты города, бормоча себе под нос: «Марк же не мог успеть за это время отчалить куда-то за пределы города, правда?»

Москва молчала. Все еще. Оставляла за собой право устроить массу неприятных сюрпризов. Валли говорила, что они просто тянут время. Саша с Мятежным считали, что они – мерзкие придурки, которым ничего доверить нельзя. Грин ждать умел лучше многих и потому молчал.

Но подвешенность, неопределенность все равно висели в воздухе, заставляя всех в Центре нервничать и оставляя у них на руках гораздо больше невостребованного времени, чем они были готовы получить на самом деле.

***

– И чего ради он прячется в моей чайной?.. – недоуменно спрашивала Саша всю дорогу. На улице уже была совсем зима – ветер с Волги казался беспощадным, и Саше хотелось надеть еще пару слоев, а после во всех этих слоях залезть еще и в куртку Грина, надеясь согреться. Он крепко держал ее за руку, от него как всегда было просто аномально тепло. Он уверенно лавировал по улицам, заявив, что здесь есть короткий путь – Саша о нем не знала. Выражение мрачной решимости на лице у Грина пугало, но она успевала за ним все равно. В конце концов, идея была ее и отвечать тоже ей.

Город над Волгой стал совсем белым, будто седым. Деревья гнулись под весом выпавшего за ночь снега. Говорят, область установила очередной рекорд по осадкам. А пока Саше приходилось моргать часто-часто, она только успевала, что смаргивать налетевший снег с ресниц.

– Только одному человеку может прийти идея гулять в такой буран. Напомни мне, почему мы вообще с ним связались, – она ворчала скорее по инерции, беспокойство было похоже на червяка, выедало в ее ровном тоне дыры. Грин это чувствовал. И Саша это чувствовала. Они не сговариваясь ускорили шаг еще больше, в конце почти бежали и потому ввались в подвальное помещение чайной заснеженными, раскрасневшимися, зато почти не замерзшими. Саша почти смеялась, Грин до сих пор не выпустил ее руку, только в эту секунду пораженно выдохнул:

– У тебя варежки-лапки?..

– Ага. У меня еще и кроссовки, которые оставляют следы-лапки есть, – невозмутимо отозвалась Саша, без труда устанавливая локацию Мятежного.

Ей бы удивиться, но удивление не шло. Он выбрал ровно то же место, где она обычно сидела. Саша не удивилась бы, даже обнаружив в чайнике свой любимый чай. Мятежный сидел, оперевшись спиной на стену, устало прикрыв глаза. Вымученный, бледнее обычного, можно было подумать, что он спит, но Саша видела движение под веками и не дала притворной расслабленности себя обмануть.

Они молча оставили куртки на вешалках. Молча приблизились. Саша молча потрогала давно ставший холодным чайник и так же молча помахала девушке за стойкой, прося сделать еще. Они с Грином переглянулись, и на секунду Саша замерла. Может, я не права была? Может, нужно было дать ему немного времени? Вот только время прочно повернуло на зиму. На новый год. На день рождения самого Мятежного. И несмотря на то, что казалось, будто времени у них было много – это было полной ерундой. Все могло оборваться в любую секунду. А значит – больше ни секунды, потраченной напрасно. Саша усмехнулась, собственный голос, сладкий, будто она держала за щекой конфету, и она растворялась, медленно-медленно. Ее все мотало между состояниями, будто если она сделает это легким – оно будет легко на самом деле:

– Надеюсь, здесь свободно?

Мятежный даже не дернулся, с него бы сталось знать об их появлении еще с того момента, как Саша и Грин только подошли к двери, не добрались еще даже до лестницы.

– Садитесь уже, вы настолько громко думаете, что вас слышно еще с улицы. И настолько шумно дышите. Бежали, что ли?

Что и требовалось доказать.

Им не нужно было повторное приглашение, Грин с Сашей устроились среди подушек по обе стороны от Мятежного. Саша, как всегда бессовестная, поспешно прижала замерзшие руки к его боку, вызвав у последнего недовольное шипение.

– Ты же в варежках была, Озерская.

Саша уставилась на него с осуждением, которое, впрочем, на Мятежного нисколько не работало, он так и не открыл глаза, а значит выражения ее лица оценить не мог. Саше пришлось пояснять:

– И что? У меня же лапки!

– Ты не расскажешь нам, почему ты вдруг прячешься от всех в чайной? – негромко поинтересовался Грин, и Саша была где-то внутри очень благодарна, потому что она не была уверена, что хочет сама начинать этот разговор. И что не наткнется на жесточайшее сопротивление. Мятежный вряд ли укусил бы Грина, обмениваться укусами и колкими словами с Сашей было нормой. Вот только сейчас она не поцапаться пришла и не поточить об него коготки.

– И почему ты избегаешь собственной сестры, как чумы? Раз уж на то пошло, – Саша все же озвучила эту мысль. Она не была слепой – никто в Центре не был. Мятежные встречались только в рамках тренировочного зала – и, если бы Саша однажды случайно не увидела, как Марк Мятежный гоняет свою сестру, она бы и не поняла, наверное, насколько деликатнее он обходился с самой Сашей. В самом деле, он иногда даже слушал ее жалобы на его деспотичную натуру.

Так или иначе, Мятежные вместе даже не ели. Марка будто не существовало в той части Центра, где в этот момент существовала Юля. Юля, напротив, встречи с братом искала, спрашивала у каждого, кто попадался ей на пути. Глаза сверкали, руки еле заметно дрожали. И сколько Саша ни пыталась ее прочитать, уловить, понять хоть что-то. У нее не получалось. И это действовало на нервы. Оба Мятежных, вызывали у нее жесточайший приступ головной боли, которая не собиралась никуда уходить.

– Потому что так надо. И так будет лучше, – Мятежный читал Сашу не хуже, обернулся к ней даже раньше, чем она успела недовольно зашипеть. Открыл глаза наконец в слабом освещении чайной зрачки различить было невозможно вовсе. Знакомая чернота заглянула в Сашу, и Саша, доверяя, ей позволила, – А что ты еще ожидала услышать, Озерская?

Вместо нее ответил Грин, все также тихо, даже не думая повышать голос: – Она ожидала услышать правду. И я ее в этом поддерживаю.

Правду. Почему-то правда казалась сейчас чем-то слишком большим для Марка Мятежного. Саша видела, как он чуть опустил голову, будто пытаясь установить между ними большую дистанцию. Видела, как он сжал руку в кулак, маленькие детали – все вещи, о которых он отказывался говорить.

Саша приподнялась, когда им принесли новый чайник, потянула носом воздух с совершенно удовлетворенным выражением лица:

– Смородиной пахнет. Сейчас немножко постоит и.. – она продолжала без перехода, не делая паузы, – И да, мне нужна правда. Маленькая, крошечная правда. Знаешь, я даже не говорю: «Расскажи нам все». Но расскажи хотя бы часть? Говорят, от этого становится легче, – Саша усмехнулась, чуть криво, в сторону. Конечно, дело было не в ней. Дело было даже не в Грине.

Дело в том, как ты впускаешь людей под кожу. Как они становятся твоим безопасным местом. Как тебе кажется, что ты можешь уснуть в тени их присутствия. Но ты буквально ничего о них не знаешь.

– Нет, не так, – Саша терпеливо поправила сама себя, снова устраиваясь рядом с Мятежным. На этот раз он ее будто ждал, поймал в руки, она слышала его глухой смешок, как он говорит еле слышно «До чего же ты мелкая все-таки», и в этот раз даже не подумала на него обижаться. – Ты можешь вообще ничего не говорить. И между нами ничего не изменится. Всеми нами. Правда, Гриша?

– Правда, – Грин его стабилизировал. Стабилизировал Мятежного всегда, был рядом, способен был внести ясность одним прикосновением. Сейчас он свернулся под боком у Мятежного, последний островок стабильности в этом стремительно крепчающем безумии. И кивнул, призывая Сашу продолжать.

– Просто.. Знаешь, это сложно объяснить? Это новый человек и в нашей жизни тоже. И у тебя с ним история. И судя по всему, что мне удалось увидеть, история неприятная. И честно, я пока понятия не имею, как с ней себя вести. Что делать. И как лучше поступить. И нет, Марк, я большая девочка и сама могу разобраться. Грин тоже не ребенок. Но в эти расчеты не включить тебя просто.. Ну. Не получится? Так что, дай нам хоть какую-то подсказку, мы подхватим это ровно с того же места.

Мятежный все еще молчал, и видеть его таким тихим и замученным было непривычно. У Марка Мятежного была потрясающая выдержка. Когда все они уже валились от усталости с ног, Саша даже раньше постоянно болеющего Грина, он все еще был замечательно бодр и умудрялся на себе тащить обоих. Может быть, было время поменяться и пришла их очередь нести его.

Саша разливала чай, уловила еле слышный шепот, как Грин говорит Мятежному на ухо что-то заверяющее, что-то крайне убедительное. Саша знала, что Грину вот так приходилось с ним говорить множество раз. Но до сих пор не слышала никогда. Знала, что иногда – очень часто на самом деле, Грин Истомин был единственной причиной, по которой Марк Мятежный перетаскивал себя изо дня в день. Может быть, остается этой причиной до сих пор:

– Давай, лучший солдат Центра. Я в тебя верю, и мы будем здесь. Всю дорогу, хочешь ты этого или нет. Я привык ко всем твоим острым углам, а Саша, кажется, боролась яростнее кого-либо за место рядом.

– О, Саша, кажется, была готова придушить меня собственными руками, – Мятежный усмехался, но выражение его лица оставалось тяжелом. Как на него давила ситуация. – Я даже не знаю, как вам это прояснить.. Просто дело в том, что после смерти отца, Юля. Ну. Была сама не своя. Если честно, вообще на себя не похожа. «До» она была моим хвостом. Таскалась за мной повсюду. Постоянно взъерошенная, постоянно что-то требующая, «Марк, пойдем туда», «Марк, возьми меня с собой». Но после.. Она.. изменилась? Она была.. Обычным ребенком. Неугомонным, приставучим, вечное «почему то» и «почему это». А после началось какое-то жуткое совершенно безумие, с которым я, кажется, ничего не мог сделать, – он бросил взгляд на Сашу, застывшую рядом с чашкой чая. – Я слышу этот вопрос у тебя на кончике языка. Нет, Озерская, не у всех были матери, которые приносят хоть какую-то пользу. Если на то пошло, то она ее.. Новому поведению. Отчасти даже потворствовала. Добавляло перцу в ситуацию то, что я для Юли был будто триггер. Спусковой крючок. Юля видела меня и.. Ее клинило. Вот и все. Вся скорбная повесть о сложных отношениях брата с сестрой. Я понятия не имею, чего ради она сюда притащилась. Еще больше меня нервирует, что я сам понятия не имею, чего от нее ждать. Так что я не отвечу на ваш вопрос. Просто потому что сам не знаю. Я не могу ее прочитать. И я понятия не имею, как она поступит дальше. И меня это просто нахрен из себя выводит.

– Ты тогда поэтому побежал? Думал, если тебя не будет, то ее перестанет.. Клинить? – осторожно поинтересовался Грин, голова все еще лежала у Мятежного на плече. Он прижимался щекой к макушке Грина. Саша подула на свой чай, все еще не решаясь сделать глоток. Мятежный пожал плечами, не зная, что именно на это ответить: – Мне было одиннадцать, мы только что лишились отца. И мне это казалось величайшим облегчением. Моей матери как было все равно, так и осталось. А моя сестра – единственное существо в этом дурдоме, до которого мне было дело, которое было моей крепостью, моим Санчо Панса, если хотите, при виде меня переходила в режим берсерка. Так что я не придумал ничего лучше, кроме как побежать. Вот и все.

– А почему Валли? – вдруг отозвалась Саша, сама от себя не ожидая вопроса. Мятежный хмыкнул, видимо оценив все-таки вопрос, вопреки всем ожиданиям.

– Я ее один раз видел. И у нее был этот.. Мятежный, – он издал короткий смешок, – Дух. Я в ней как-то сразу родственную душу разглядел. Валли, потому что она была лучшей. Я тоже хотел стать лучшим. Потому что я знал, что она меня если не поймет, то хотя бы не отправит обратно к матери. Потому что она была молода и ощущалась как-то ближе ко мне. Валли.. Не знаю. Просто Валли. У меня не было даже других мыслей.

Грин улыбался, Саша со своего места прекрасно видела, как огоньки разгораются в его глазах чуть сильнее, чуть теплее с каждым словом: – Ты ей об этом хоть раз говорил? Дай угадаю, ни разу. А ты как-нибудь попробуй, только не заставляй ее плакать слишком сильно, мы так потеряем наставницу, – он помолчал, чуть подтолкнул Мятежного локтем. – Если тебе нужно время и пространство – это хорошо. Но я вижу, что ты тут делаешь. Тебе стыдно. Ты прячешься. Боишься кого-то своим присутствием запачкать. У тебя это на лице крупным шрифтом написано. Как тебе такие новости. Мы с Сашей не перейдем в режим берсерка. Не боимся запачкаться. Ты нас не испачкаешь. Мы выбираем тебя. Как в любой другой день. И это наш осознанный выбор. Имей уважение. И будь добр этот выбор принять. Хорошо?

– Мы – твоя стая и твоя семья, придурок. Хочется тебе этого или не хочется, а есть придется то, что дают, – добавила Саша, будто припечатала. Иногда они с Марком Мятежным говорили на одном языке. Иногда им лучше было бы вообще помолчать. Но он дождался, пока она поставит чашку на стол, а после дернул ее за руку, повалив на подушки, подгребая себе под бок: – Придурок, значит?

Саша усмехнулась, чувствовала, как ее ресницы прикасаются к щеке Мятежного, как от ее дыхания кожа у него становится еще теплее, и может быть ему щекотно, но он не отодвигается, она добавила еле слышно, так, что разобрать могли совершенно точно только они трое: – Придурок, конечно. Вернись домой? Без тебя чертовски скучно, – Саша видела, как Грин прижимает руку к груди, изображая смертельную рану «Слышал, Марк? Ей со мной скучно», но продолжила все равно: – И холодно спать.

– Господи, ну посмотрите на свои просящие лица, перестаньте оба немедленно, я отказываюсь на это смотреть.

Они навалились на Мятежного одновременно, невнятная смеющаяся лавина, вернись домой, вернись домой, вернись домой, пожалуйста.

Ведь дом теперь еще и там, где ты. Где я. Где Грин. И даже наши наглые коты. Вернись домой.

***

Саша оставила Мятежного и Грина у входа в Центр, не забыв договориться увидеться вечером. У всех как всегда было невероятно много дел, несмотря даже на давившее на мозг абсолютно всем затишье. Москва все еще молчала. Иван молчал тоже. Всеобщая тишина была бы пугающей, если бы не начинала раздражать. Нет ничего хуже затишья перед бурей, хочется, чтобы все уже скорее случилось. И раскидаться с этим. И что-то решить. И знать, что делать дальше. И что с нами будет.

Перед дверью в Танину комнату Саша чуть замедлилась, провела рукой по волосам, заглядывать к Тане каждый день стало нормой. Саша в жизни бы не призналась, но девчонки в Центре ей не хватало ужасно. Она любила своих дураков до луны и обратно, но иногда они были настолько дураками, что выносить их становилось решительно невозможно. Таня всегда больше молчала и слушала, Саша продолжала болтать, но по лицу собеседница видела – Таня от нее не устала, Тане истории искренне нравились, и это было как-то просто. Как-то невероятно уютно. Будто что-то простое, знакомое, но давно потерянное встало наконец на место.

Саша постучала: – Эй. Ты на месте?

Дверь открылась немедленно, в ней обозначилось Танино какое-то сияющее присутствие: – А куда я денусь-то? Под защитой Центра или нет, а выходить мне отсюда никуда нельзя. Так что.. Но это и неважно, заходи скорее! – все сказанное было озвучено с улыбкой буквально от уха до уха, которую Саше в целом приходилось видеть всего пару раз в жизни, а на Тане видеть не приходилось вовсе.

Саша вопросительно приподняла брови, в голове одни вопросы и ни одного ответа, впрочем видеть Таню ради разнообразия сияющей было прекрасной переменой:

– Ты чего какая довольная?..

В комнату они все-таки прошли, Саша устроилась на кровати, поджав под себя ноги. За Таней она наблюдала со все нарастающим любопытством, которое решительно никто не стремился удовлетворить, Саша от нетерпения, кажется, даже ерзала. Вдруг Таня всплеснула руками, издала совершенно ей не свойственный звук, то ли ликующее хмыканье, то ли не менее ликующий смешок:

– Вообрази. Нет. Ты вообрази только. Меня Ной похвалил сегодня. Говорит, я потрясающе легко учусь. Софию он тоже похвалил, на самом деле.. Наверное, даже больше Софию. Вроде она заложила потрясающую базу, с которой работать одно удовольствие. Но! Но! Сам факт-то. Со мной легко работать. От меня есть прок. И это просто.. Ну. Не знаю. Вау? Особенно, когда это исходит от человека, вроде Ноя. Вещи, которые он способен творить, Саша! Ты не представляешь? Ты когда-нибудь видела, как он колдует?

Я видела его в один из самых страшных моментов моей жизни, тогда он назвал меня полным именем и вручил ключ от Центра. Я не знала, хочу вцепиться ему в лицо или разрыдаться от беспомощности. Но я помню, что он был первым человеком, перед которым Огонь почти склонился. И даже определение чего-то такого хрупкого, такого.. Финального. Как «человек» в его отношении мне кажется неверным. Он лишен человеческой хрупкости, но и лишен массы человеческих привилегий. Он смотрит на меня, как бес. Ждет, что я сделаю дальше. Ему любопытно. Я видела его, когда ворвалась к нему посреди ночи просить помощи для человека, который мне дорог. Я помню, что воздух вокруг него лишен запаха, а в черном глазу живет не ночь даже – бесконечность какая-то. Я хотела украсть его пиджак или черт знает, чего я хотела. Но я не..

– Нет, я не видела, как он колдует. Но если даже у настолько сдержанного человека, как наша Татьяна, это вызвало такие бурные восторги – это, должно быть, что-то невероятное, – Саша ухмылялась, наблюдая из-под полуприкрытых век за все еще положительно взволнованной, мечущейся Таней.

– Ты что, спать здесь удумала? – Таня звучала почти возмущенно, но шестое чувство шептало Саше, что злится она не на самом деле. На всякий случай, она все же открыла глаза, села удобнее, сосредоточив все внимание на Тане.

– Нет, ты просто глаза слепишь. Сияешь по-настоящему ярко. Но знаешь что? Мне безумно нравится. И это круто. Это одуреть, как круто. Ты хоть представляешь, какие вещи ты делаешь? На что ты на самом деле способна. Да может для тебя вообще ничего невозможного нет, – Саша сверкнула улыбкой в ответ на Танину собственную. Они были совсем юные, даже если Саша успела это за собой забыть, они были нетерпеливые, жадные и им хотелось знать абсолютно все. И это на самом деле заставляло замирать от восторга – на секунду всего. А после рваться дальше. Саша помолчала несколько секунд, переводя дух, пока не добавила, стараясь вложить в слова как можно больше, чтобы Таня ее услышала: – Я верю, что ты больше не испуганная девочка на опушке Сказочного леса. И я горжусь тобой. Я еще не видела сама. Но уже горжусь.

Таня выглядела застигнутой врасплох, чуть приоткрыла рот, будто хотела сделать вдох, Саша не могла скрыть усмешки – торжественно светились даже зубы. Таня хлопала ресницами часто-часто, точно пытаясь с их помощью взлететь. Саша бы не удивилась, если бы у нее получилось, ей захотелось по-дурацки, неуместно спеть. Но она все-таки удержалась. Таня вдруг сорвалась с места, едва не повалила Сашу на кровать, обняла ее до хруста в косточках, Саша издала жалобный звук: – Танюша.. Мне бы.. Дышать.

Таня ойкнула, рассмеялась негромко – Саша вторила ей, обнимала в ответ, она все не могла перестать удивляться, до какой степени Тани все это время не хватало тепла. Как же оно может быть нужно человеку. И ей ли удивляться, она сама была таким же человеком.

– Спасибо тебе, – Таня уткнулась лицом Саше в шею, никогда не переставала ее удивлять. Таню все еще шатало, она все еще не стояла на месте, не могла удержаться в рамках ни на секунду. Таня запнулась на секунду и продолжила: – Серьезно. За то, что веришь в меня. И за то, что ты рядом. Я не знаю. С тобой все будто проще. Я будто не одна.

– Ты не одна, – спокойно заметила Саша, говорила, как о чем-то совершенно очевидном. – Ты совершенно точна не одна. Даже не думай.

Они молчали несколько секунд. Это невероятное ощущение разделенной эмоции, разделенного события, Саша все еще держала ее крепко, оставляя, впрочем, пространство для маневра, только чуть боднула носом, привлекая внимание:

– Как он тебе вообще? Ной?

Таня, на секунду, кажется задержала дыхание, прежде, чем ответить:

– Знаешь.. Он какой-то. Неземной. В плане я с ним рядом нахожусь, и меня массивом его знания и его гения будто вот-вот расплющит. Настолько масштабной и великой фигурой он ощущается. Мне нравится с ним заниматься, но я, если честно, не верю, что когда-то наступит день и я перестану себе казаться на его фоне непроходимой дурочкой. С другой стороны, он так много жизней прожил. Глупо пытаться за ним угнаться. Я не скажу, нравится он мне или нет. Это не то. Но он.. Потрясающий. Единственный в своем роде, других таких нет. И потому пытаться его уместить в «нравится / не нравится» – это как-то... Ну. Глупо, что ли? – она заглянула Саше в лицо, будто пытаясь там найти ответ на еще не прозвучавший вопрос. – А почему ты спрашиваешь?

Господи, а я хотела стащить пиджак, накричала на него дважды и никаким гением меня не раздавило. Если на то пошло, то это я его своим фонтаном эмоций почти снесла. И ему это будто понравилось. Было бы стыдно, но почему-то стыда нет.

– Просто интересно. Как ты находишь занятия. Комфортно ли тебе. И вообще. Ну и честно, Ной.. Блин. Он интересный? Я хотела знать, на всех ли он оказывает такой эффект.

Таня продолжала смотреть ей в лицо, выжидая, будто читая Сашу между строчек. Саше казалось, что это будет некомфортно, слишком близко, слишком внимательно. Ощущение было скорее странным, она не могла представить, что говорит об этом кому-то еще, а с Таней все было будто бы проще, и потому когда она спросила:

– И что? На всех? – это не вызвало у Саши внутреннего протеста.

Она только отрицательно покачала головой: – Нет, на всех разный. Но впечатление неизгладимое так или иначе.

Волна внезапного грохота настигла их, накрыла с головой. Шум был настолько мощный, что вместе со звуковой волной содрогнулся будто бы весь Центр. Саша с Таней дернулись, обе вскочили сразу же, не сговариваясь. Шум улегся, едва успев прогреметь.

– Твою мать, – еле слышно пробормотала Саша, моментально теряя нить разговора и срываясь с места по направлению к двери. – Похоже на эмоциональный выброс магии, – потому что тишина, которая последовала сразу за грохотом, была ничуть не лучше. Если уж совсем честно, то Саше она казалась даже более устрашающей.

Таня спешила сразу за ней, след в след, и Саша, которая вроде бы должна была беречь их ценного свидетеля, почему-то не стала ее отговаривать. Что-то шепнуло ей, что Таня сбережет себя сама. Если пожелает. А сдаваться без боя она больше не желала точно.

– Это какая-то новая идиотская общецентровая традиция. Мы теперь, видимо, каждый день жутким грохотом и разборкой заканчиваем. Не Центр парапсихологии, а Центр нежданных случаев и нежелаемых событий, – Саша хмурилась, неосознанно ускоряя шаги.

Новый грохот раздался тут же, где-то дальше по коридору. Саша выругалась, сочно, с чувством. И кинулась бежать в направлении шума. Таня все еще сразу следом за ней. Не отставая.