Полые Кости

– Позволь спросить, что подтолкнуло тебя все же поделиться своей историей? – Валли звучала непривычно мягко. Не то, чтобы она не была мягкой с ними, но Таня, видимо, до сих пор пользовалась прерогативами гостьи и, как следствие, с ней Валли на привычный всем в Центре командный тон с завидным постоянством не переходила. Пока.

Таня дернула плечами, жест снова был скорее птичьим, и в ней в жизни невозможно было узнать то существо из чистого серебра, что сидело перед Сашей около часа назад и источало столько света, что хватило бы не только на гостевую комнату, но и на весь Центр. Движения у нее снова стали неловкими, будто она была не на месте. Из-под ворота футболки показался тяжелый, увесистый ключ. Саша бросила на него беглый взгляд и не могла не вспомнить массивное, но такое фундаментальное, теплое ощущение, которое давал ей ключ от Центра на ее собственной шее. Ощущение причастности. Его ни с чем не спутаешь. Саша пообещала себе спросить после, что открывал этот ключ.

Таню никто не торопил. Они все снова собрались в гостиной Центра, Валли как всегда на привычном месте у камина, готовая в любую секунду начать ходить по комнате, оживленно жестикулируя. Грин и Мятежный в креслах, каждый старался издавать как можно меньше шума, будто стараясь не спугнуть Таню. Зрелище тихого Мятежного Сашу скорее забавляло. Даже сейчас в непривычной для него тишине он занимал как-то до смешного много места, с его вытянутыми длинными ногами и иррадирующим во все стороны любопытством пополам со стремительно таящим терпением.

Саша сидела рядом с Таней на диване, поджав под себя ноги и стараясь создать достаточно надежный фон для того, чтобы Таня продолжала говорить, а если точнее, то начала говорить вообще.

– Честно? – отозвалась Таня ровно в тот момент, как Саша бросила на нее выжидательный взгляд, почувствовав, что пауза затянулась, – Наверное, тот факт, что Александра, увидев меня.. Скажем так. Даже вне человеческого образа не убежала с криками. И честно, я хочу.. Помочь. Наверное. Потому что планы этого человека – это не совсем то, что я вижу для этого мира правильным.

Саше было чуточку смешно. Все разговоры о судьбах мира. В одной крошечной гостиной в Центре в городе на Волге. Насколько абсурдно это звучит? Кто вспомнит название города? Улицу, на которой Центр стоит?

Все эти разговоры тем забавнее, что Саша хорошо помнила, сколько времени и уговоров ей потребовалось на то, чтобы склонить Таню довериться сотрудникам Центра. Хотя бы попробовать. Саша не могла себя не спрашивать: приручала ли их в свое время Валли так же, по шажочку? А они просто благополучно об этом забыли. Настолько легко, настолько естественно у нее получилось.

Саша знала, что отвлекается – в очередной раз. Она столкнулась взглядом с Грином, беспокойство у него на лице считала без всяких проблем, как будто читала его всю жизнь. Саша чуть качнула головой, показывая вроде «Ничего страшного, просто долгий день и слишком много разговоров». На ее вкус, во всяком случае. Она чувствовала это в воздухе, всем троим хотелось сбиться кучкой и провалиться в тот же целительный сон, который нашел их до этого. Оказаться рядом. Заряжаться чужим присутствием. Сейчас все будто застыли на боевых позициях, готовые сорваться с места в любую секунду. Саша не двигалась с места, потому что знала, что глазастой девушке из дома Яги она сейчас нужнее.

Не то, чтобы Татьяне нужна была защита. Но может быть маленький, крошечный пинок уверенности? Четкое знание того, что если ты упадешь – тебя поймают. Я могу быть этим человеком.

– Я просто хочу, чтобы ты понимала: мы не заставляем тебя говорить ни о чем, что будет для тебя некомфортным, – Саша бросила на Валли, озвучившую эту фразу, испепеляющий взгляд, словно говоривший: «Я не для того ее обрабатывала сегодня большую половину дня, чтобы ты вот так развернула мои старания», хотя внутренне понимала, что Валли, конечно, права. На сто процентов права. И давить не следовало. Но Саше до ломоты в висках, до зуда в пальцах нужно было услышать это имя. Раскрыть инкогнито этого загадочного «он». Ей смутно казалось, что ответ плавает совсем рядом, но она, сколько не опускает руки в ледяную воду, никак не может его выловить. Он все ускользает.

Время превратилось в жвачку, тянулось до бесконечности, на контрасте с Сашиным взвинченным состоянием. Она сама не знала, почему дергается. Но дергалась все равно. Дверь в гостиную скрипнула и на пороге появились два кота, белый и черный, морды умные до безобразия, жизнь в Центре быстро сделала их существенно более упитанными, наделила замечательными боками и прочими признаками кошачьего довольства.

– У вас есть кошки? – Таня выглядела приятно удивленной, рассматривая Полночь и Полудня. Полдень, вечный прихвостень, тут же направился к Грину – мять лапами грудь и гнездиться на коленях.

– Это коловерши, волшебные помощники – негромко отозвалась Валли, тоже наблюдавшая за котами. Видимо, все в комнате думали об одном и том же – как одно появление хвостатых обитателей Центра свело уровень драмы и стресса в помещении к минимуму. Валли продолжила: – Гриша их спас из Дома со слонами – гнезда колдунов. Как видишь, они полны благодарности.

Неугомонный Полночь сунулся было к Тане, понюхал протянутую ему руку и сделал крайне недоуменную морду, обернулся даже на Сашу, вроде: «Ты что это такое притащила? Ничего не понятно, но очень интересно». Таня негромко рассмеялась – впервые за все время, кажется: – Животные меня не слишком любят. Видимо, чуют, что что-то не так. Ну.. Саша уже объясняла, что я не вполне человек. Видимо, это бросается в глаза.

Полночь, которому в глаза что-то бросилось явно, запрыгнул на диван легко, Саша в очередной раз мысленно потешалась над тем, как кот совершал любое действие так, будто делал кому-то одолжение. Вот и сейчас он вытянулся между ними на диване с должным градусом презрения на морде. Но задние лапы все равно уперлись Тане в ноги, а передняя потянулась к Сашиному колену, слегка выпустив когти. И втянув снова. Выпустив. Втянув. Саша хмыкнула:

– Самый наглый эксперт по направленной медитации, да, Полночь? – она подняла глаза на Таню, честно пытаясь улыбнуться, даже если день сегодня был не самый улыбчивый, – Валли говорит, что ты ничего не должна. А я говорю, что должна. Просто не нам. Не Центру. А себе. И всем тем людям, которых ты потеряла. Из того, что я уловила – с тобой происходили ужасные вещи. Но дело в том, что ты – это не то, что с тобой сделали. Только то, что ты сама сделала, чтобы выжить. И да, Валли заботится о твоем комфорте. А я не верю, что боль можно вылечить комфортом. Нарыв сначала вскрывают. Так что, знаешь.. Вываливай. Вот все, что можешь. Что хочешь. И особенно, что не хочешь. Станет легче. А когда тебе станет легче, слушай, ты час назад была огромной сияющей материей из чистого волшебства! Так что, когда тебе станет легче, мы найдем способ взять урода за яйца и призвать к ответу.

Мятежный в кресле издал негромкий смешок, что можно было трактовать одинаково как «Это моя девочка» и «Когда же ты научишься вовремя замолчать», но Саша сейчас не собиралась заниматься толкованиями. Она смотрела на Таню, нажимающую на пятку Полночи так, будто нажимает на дверной звонок.

Таня подняла на нее глаза, видимо, до сих пор сомневаясь. И ровно в этом месте Саша ошиблась. Таня улыбалась. Неуверенно, кривовато, но выражение меняло все ее лицо – улыбка всех нас делает лучшей версией себя. Более живой, более счастливой версией. Таня не была исключением хотя бы из этого правила.

– А ты права.

Саша усмехнулась, почесывая Полночь за ухом: – Я всегда права. Тем более, я тут недавно по-королевски накосячила сама, и сразу после того, как о своих косяках рассказала.. Стало как-то легче. А вот эти люди, – она кивнула в сторону других обитателей Центра, – не подвергли меня жесточайшему осуждению. Тебя не подвергнут тоже. Что бы ты сейчас ни сказала – тебя не будут осуждать. Договорились?

– Договорились, – ответила Таня. И Саша по голосу слышала – она решилась.

***

– Оглядываясь на эту ситуацию я уже абсолютно не верю, что это могло произойти просто так. Что хоть одна часть этой истории, хоть одна из этих смертей, по-настоящему была случайной. Это все чушь. С ними не может быть случайно. Потому что это Сказка. Много-много раз ходит по одной и той же дорожке, вытаптывая себе тропу в бессмертие. Бабушка с дедушкой всегда будут одинокими и у них не будет детей. Они всегда слепят себе воображаемого ребенка. Неважно, Колобка или Снегурочку. Искусственный ребенок – условный Пиноккио, всегда не будет хотеть быть игрушкой. Пожелает стать живым мальчиком. Искусственный ребенок всегда отправится искать приключений на свою задницу, – Таня издала негромкий, серебряный смешок. Это все, что она видела вокруг себя – серебро. Очень много серебра. И ее это веселило и печалило одновременно. Ей будто нигде не было места. Золотое Царство стало ржавым. Мир людей – серым и бесцветным. А она со своим серебром была возмутительной осью какого-то чужого мира, который хотели создать насильно. Хотела ли она быть осью насилия? – И в конечном итоге искусственного ребенка, конечно же, съедят. Он растает. Все кончится грустно. Но о нем не будут плакать очень долго, ведь он был искусственным. Ненастоящим. Нет корней, нет сожалений. Но мне, наверное, не стоит рассказывать вам, среди всех людей, историю о том, как работает сказочное бессмертие? Путем множества повторений.

Она чуть качнулась на месте, задумчиво сжимая в пальцах пятку крепко спящего Полночи. Коту было плевать на сказочное бессмертие. У него было девять жизней. Привилегии волшебного помощника. И много других удивительных вещей.

– Я была тошнотворно обычной. Во всяком случае так мне сказали после. Когда меня увидели впервые – я ничем не выказывала своих талантов. И это было расточительством. Это было оскорбительно. Он трудился так много, перепробовал массу вещей. А я на первый взгляд была серенькая, как мышка. Как весь унылый человеческий мир. И потому первые годы моей жизни были тоже тошнотворно обычными. Мне это не казалось тошнотворным. Мне нравилось мое детство, чердаки и дворы, глупые игры, Агата, которая не уставала со мной играть, даже если была старшей. Даже если мы дрались. Обычный район. Обычная семья. Обычные люди. Первым не стало папы, и знаете.. Будто пошатнулся какой-то внутренний рубеж семейной обороны? Я помню не очень хорошо. Но знаю, что помнили Агата и мама. И.. Это тоже не привело ни к каким волшебным изменениям, знаете? Это просто случилось. И я просто продолжала плыть дальше по течению. Потом не стало мамы, и все тоже было.. Ну. Будто продумано, знаете? Все случилось в нужный момент. Агате было двадцать, я заканчивала школу и.. Бум. Смерть случается потрясающе быстро, знаете? Но вот это.. Это я помню хорошо. И мне кажется лучше помнить. Потому что про папу я почти не помню, и его будто не было. Мама была, и ее присутствие оставило шрам. Его можно нащупать. И это делает ее более реальной.

Тане нравилась тишина, она все делала таким потрясающе уместным. Неважно было, насколько силен был ее голос. Сможет ли она вытащить из-под кожи проклятое или благословенное серебро. Чего Он хотел на самом деле? Удивительного мира, где даже солнечный свет отливал бы серебром? Но кто бы выжил в таком мире? Чем бы он отличался от смерти? Где тоже так мало цвета. В смерти только об одном и говорят – как скучают по цвету, по вкусу и по запаху. Сколько бы отдали за то, чтобы ощутить тепло человеческого тела.

Мертвецы сказали ей, что хотели бы снять с нее кожу, уснуть в ее тепле. Таня им верила. Таня знала, что они не имели в виду ничего плохого. Это просто вечная, чудовищная, однобокая тоска мертвого по живому.

– Он появился за пару месяцев до этого. Еще один мальчик по соседству, знаете. И это был ослепительный мальчик, с его легким нравом, всегда уместными шутками. И глазищи зеленые такие. Ты видишь его в первый раз и думаешь, что вот на такого человека будешь смотреть вечно. И когда все случилось, он был здесь, поддерживал Агату, помогал с организацией похорон – мы ведь ни черта в этом не смыслили. И что вообще могли две враз осиротевшие девчонки понимать в тот момент? Я думаю.. Мне было проще, потому что мне не нужно было в один момент становиться по-настоящему взрослой. Между мной и взрослостью стояла Агата. Вот ей вырасти пришлось. Я об этом не думала раньше, это была только моя перспектива. Мои потери. Моя обида. Мой страх. Моя боль. Но Агата-то.. Агата всегда была.. Легче. Будто по земле ходила только потому, что мы с мамой не забывали привязать ее за лодыжку, иначе бы она улетела, как отпущенный воздушный шарик. И, может быть, я всегда была чуточку взрослее, чуточку серьезнее, чуточку лучше понимала ситуацию, но это была ненастоящая взрослость, знаете? Легко прикидываться взрослой и рассудительной под защитой мамы. Но Агату мы берегли. А в семнадцать лет я не могла ее сберечь, со всей своей притворной взрослостью даже.. Ну. Юридически. Он помог и здесь. Он всегда ухитрялся быть рядом и.. Не знаю. Агате пришлось взрослеть все равно, она была старше и детство кончилось? А если во мне и звонил тревожный колокольчик, то я всегда настойчиво просила его помолчать, потому что мы были не в том положении, чтобы перебирать. Ведь дареному коню в зубы не смотрят.

А потом конь оказывается троянским.

Вот только Агата не была Еленой. И потому Агаты здесь больше нет.

Таня видела серебро на самых кончиках пальцев, где-то под ногтями. И сжала руку, стараясь спрятать серебро в ладонях.

– Может быть, без его деятельного участия я бы так и не закончила несчастные одиннадцать классов. Но так ли они мне были нужны? – пятка у кота была горячая и шершавая, и любой нормальный кот давно потерял бы терпение, но коловерша спал. Без всякого намека на попытки освободиться или хотя бы проснуться. Чувствует ли он мое прикосновение? Есть ли я вообще? Таня искренне хотела, но не могла внутренне не возвращаться к этим мыслям, они преследовали ее повсюду, и ей казалось, что все образы искусственных детей, которые крутились в голове, были не случайны.

Ее никто не перебивал. И это было хорошо. Это было комфортно. Она не была уверена, что смогла бы закончить иначе. Собственная жизнь казалась ей горькой холодной кашей, которую все равно приходилось есть заново. Большой ложкой. По второму кругу.

– Все было просто. Агате пришлось вырасти. Не по-настоящему. Можно ли вырасти понарошку? Но ей было так страшно, так неумело расти. И он так ловко освободил ее от этой необходимости. Раз и все. И кто бы на ее месте не поддался? Кто на самом деле хочет взрослеть?

Эй, Питер Пэн, пора бы вырасти. Тане не было смешно. У Агаты ведь так и не получилось.

– Он не жил с нами. Но как-то.. Неуловимо был рядом. Постоянно. Агата не задавала вопросов. Агата смеялась, когда он говорил, что однажды они изменят мир. В какой-то момент об этом услышала и я. Это анекдотично почти, знаете. Когда меня усадили на кухне, и Агата сказала, сверкая глазами со смесью ужаса и восторга: «Танечка, ты особенная». И честно говоря я несколько секунд ждала либо признания в том, что это дурацкий пранк. Либо того, что и в моей двери появится лохматый великан. Не произошло ни того, ни другого.

Таня очень хорошо помнила этот вечер в их кухне, примечательной в тот момент только тем, какой пустой, лишенной их матери она была. Помнила теплые руки сестры на ее собственных. И тянущийся жар где-то в районе ее плеча – его пальцы.

Она помнила хорошо его раскаленное присутствие, его улыбчивое лицо. Помнила шепот над собственным левым ухом: «Мы с вами, мои милые дамы, изменим этот чертов мир. Все будет лучше. Ярче. Иначе. Вечное лето. Можешь представить себе, Таня? Вечное лето. Нет голода. Нет усталости. Нет необходимости яростно бодаться за места под солнцем, солнца хватит на всех. Мир, где никто не умирает».

– Он был одержим идеей бессмертия, иногда мне казалось, что это единственное, о чем он мог говорить, и я в такие моменты искренне не понимала, что в нем нашла Агата, – Таня не заметила, как переглянулись обитатели Центра, ничего не замечала, упрятанная слишком далеко в надежную коробку собственной головы. – И говорил будто бы мы с ним. Если я научусь. Если я все сделаю правильно. Если у меня, наконец, получится. То мы сможем перекроить сам остов нашего мира. Мира сказки. Мы сможем избавиться от деления между мирами. Мир станет цельным, безупречным. И никто не будет прощаться. Никто не будет умирать. И всем будет тепло и надежно, все будут на своих местах. Если я только научусь. Если я все сделаю правильно. Мне тогда казалось, у него есть какое-то свое, очень прочное понимание справедливости и он жил исключительно по нему. По своей правде. И как же его нервировало, как же его раздражало, что в этих мирах по-настоящему бессмертно только одно существо. Даже Ягу, оказалось, можно убить. Он знал об этом. Откуда-то. Все остальные с их вечным, мучительным циклом перерождений. И один единственный человек, который несмотря на то, что умирает чаще прочих, смерть его хрупка и спит в яйце, но он все равно возвращается разом за разом. Одна смерть сломалась, можно отрастить новую. Он возникает заново, с полностью сохранившейся памятью. В том же месте, где только что исчез. Кощей не может умереть по-настоящему, и это так его нервировало. Что за существо такое, Кощей Бессмертный, если просто может вытащить свою смерть и далеко-далеко упрятать. В то время как мы имеем миллиарды возможностей умереть только в одну секунду. Мы носим все свои смерти с собой. Он особенно. Он всегда умирал легче прочих, хотя они и называли его Вечным.

Таня слышала, как кто-то резко втянул воздух на упоминании Кощея, отчего-то ей казалось, что вокруг в людях рождается понимание. Таня не останавливалась. Потому что знала, что если остановится, уже не сможет продолжить или хуже, начать заново.

– И поскольку его так возмущала, так отвращала подобная несправедливость, он создал меня. Именно «создал», это его формулировка.

И меня до сих пор смешит до слез то, как всего слова намертво отпечатались в моей голове. Его истины. Я могла бы цитировать его, даже если бы меня разбудили среди ночи.

– Создал меня, несовершенную плохо обучаемую Снегурочку. Глупую, уродливую девочку. Мой потенциал не годился для моего скудного разума. Он винил генетику – и меня это смешило, я ведь была искусственным ребенком. Агата была родной. Я – результатом многолетнего эксперимента. Когда композиция замкнулась – я не удивилась. Его.. Я не знаю, кем они друг другу приходились. Он и его... Соратник? Вел его эксперименты в период множества его смертей. И сколько я ни спрашивала, никто из них так и не ответил мне, что же я, на самом деле, такое. Мощь волшебных помощников? Он говорил, это всего лишь инструмент, позволивший вытащить меня из забвения. Парадокс? Так он говорил все чаще. Но парадокс не рождается из пустоты. Я тяготилась своей нечеловечностью, он – моей глупостью.

Таня набрала в легкие воздуха выдохнула резко, будто ставила точку.

– Сейчас я думаю, что это не я была глупой. А он был хреновым учителем.

Она слышала ободряющий смешок Александры, не понимала, как девушка могла не использовать полного имени, соглашаясь на нейтральное Саша. Александра шло ей невероятно сильно. Но смешок – смешок был горячий, Таня мысленно поймала звук, свернула, как густеющую смоляную каплю в пальцах.

– Я не помню, в какой момент он перестал быть добрым. И в какой момент стал яростным. Из вежливой просьбы изменить яблоко мы перешли в бесконечное насильственное «Изменись, изменись, изменись!» У меня не очень хорошо получалось менять яблоки по просьбе, сколько я ни представляла.. И когда у меня не получалось по-хорошему, он неизменно решал, что нужно по-плохому. Думал, что если вытолкнуть меня за границу разума, прочь из зоны комфорта, то я откроюсь. Я изменю все то, что он хотел видеть. Я никогда не убивала принесенных мне кошек. Никого не убивала. Я помню, как он кричит и требует: «Не хочешь менять природу предмета, измени хотя бы живое на мертвое – нет ничего проще, это даже гребаные люди умеют делать», – и я кричу, пытаюсь отгородиться. А громче всех воет кот, а я не могу, не могу, не могу, не могу. Я не трону его. И кошки обходили меня стороной. Люди обходили меня стороной. Я сама своего отражения в зеркале начала сторониться. Знаете, что было самым жутким? Даже когда он делал больно – постоянно. Даже пока Агата ничего не замечала, он целовал ее в висок, смотрел мне прямо в глаза и обещал за пять минут до этого, что если я не включу мозги, он сделает больно и ей тоже. Он все равно был красивым. Это какое-то гребаное извращение. Он делает ужасные вещи. И все равно остается самым красивым. Магия страшна. Магия просто ужасна. Она играет с сознанием подобным образом. И магия восхитительна. Я так и не поняла. Но возможно это одно и то же.

Она чувствовала чью-то теплую руку на своем запястье, она могла принадлежать только Александре, наверное, кто еще взял обыкновение так быстро оказываться рядом? Таня не понимала, что у Александры в голове. Где у нее инстинкт самосохранения. Почему Александра, после всего увиденного, вдруг решила, что с ней можно вот так? Совсем как с человеком. Как можно дотрагиваться, не опасаясь, что чужое колдовство тебя опалит и обожжет. Александра перетянула кота на колени и теперь сидела рядом. Таня знала природу перемен – что-то менялось в эту самую секунду. В горячей точке соприкосновения их рук.

– Однажды Агата не выдержала. Я.. Честно говоря не ждала, что что-то изменится в ее голове. Его было очень легко любить. И очень трудно смотреть за сияющий заслон. Там он превращался в голодного, нуждающегося монстра. Агата была от него без ума, и.. Я не ждала помощи, не с ее стороны. Ей так нравилась сама идея о любви, о причастности. И я думала, она не знает, что происходит за закрытыми дверями или пока ее нет. Думала, она не знает, что мне давно плевать на перемены, я делаю это для нее. Потому что я не хочу, чтобы ей было так же больно. Я не думала, что он ее не тронет, он не умел останавливаться. Круг всегда должен быть закончен. Но однажды она пришла и...

– Танюшка, мне так жаль..

Таня не понимает, что происходит. Границы реальности размазались давно и слились в единый бессмысленный поток, который она не в силах была изменить. Слово «изменить» стало для нее едва ли не заменой собственному. Сам факт перемены чего-либо больше напоминал проклятье.

Боль феноменальна тем, что она полностью уничтожает границы времени. Боль делает так, что одна минута длится час. А в какой-то момент, если больно очень долго, если больно очень прочно, то время исчезает вовсе. И человек выныривает из раскаленного коктейля боли только чтобы узнать, что прошли недели, которые ощущались годами или одной убийственной секундой.

Но она смотрела на Агату, ее замечательное, обрамленное русыми волосами лицо. Губы зацелованные, розовые, опухшие. Таня знает, где она была, и хочет вымыть сестре рот с мылом. Но остается неподвижной – слишком усталой, чтобы сделать больше, чем повернуть голову в ее направлении.

– Это ведь я.. Понимаешь. Это ведь все я. Я с тобой сделала.

Таня не понимала, создателя своей катастрофы она очень хорошо знала в лицо. И с Агатой это лицо имело очень мало общего. Она смотрела на Агату и впервые была настолько сфокусирована, Таня уже и не помнила, когда реальность была настолько четкой. Таня кивнула, побуждая ее продолжить. «Не заставляй меня говорить, я просто не могу».

– Ты только не злись на меня. Я тебе.. Я тебе все объясню, – она протягивает к Тане руки так, будто хочет ее обнять. И тут же отдергивает, прижимает к груди. Не смеет. Или боится обжечься. «Ты что же? Меня боишься? Не надо, прошу тебя, не надо».

– Знаешь, я всю жизнь.. Чувствовала себя. Такой одинокой? Такой.. Неуместной. Мне было место везде. Меня везде хотели видеть. Открывали любые двери. Но не в нашей семье.

«В нашей семье??» Таня не понимала, как из всех людей Агата могла чувствовать себя одинокой в их семье, где ее любили. Ее баловали. Где она помнила отца.

– Думаешь, я не видела, как вы с мамой смотрели на меня? Как на глупого, неприспособленного ребенка. Мне все хотелось доказать вам что-то. Доказать себе. Что я это могу. Что я все могу, – Агата продолжала запальчиво, рассекала руками воздух, жестикулировала всегда слишком оживленно, – Всегда была ты, беспроблемный ребенок. Всегда была чертовщина, которая с тобой случалась, и я не понимала, как это работает. Мы все испытывали смесь ужаса и восторга. Удивительные вещи случаются. И случаются с нами. И мне так хотелось, чтобы они случились со мной. Но вы берегли меня от малейшего дуновения ветерка, и знаешь. Сейчас я понимаю, что вы, может быть, действительно меня любили. Но любовь может быть удушающей. А после не стало мамы и дышать стало будто еще сложнее. Знаешь, я ведь реально не была готова ни к чему. Ни к удивительным вещам, ни к жизни. Но появился он и.. – Агата издала глухой смешок, видимо слыша, как именно она звучит, – Послушай свою сестру, как героиня тупой мелодрамы. Я бы себе не доверила даже пакет нести. А я осталась с тобой. И с огромной ответственностью.

Таня почему-то наконец отозвалась, совсем неуместно. и голос у нее враз сел: – Агата, но ты же любишь мелодрамы..

Таня слышала слезы в ее голосе, когда сестра рассмеялась снова: – Да, в этом и проблема, наверное. Слишком люблю. Вот только мелодрама быстро превратилась в фильм ужасов, и я не хочу, чтобы ты была его героиней. Я вижу, что с тобой происходит. И я ведь твоя старшая, я должна была тебе объяснить. Я должна была тебя защитить. Но я так любила эту фантазию о невозможных вещах.. И впустила в дом зверя. Это я виновата. Когда он начал спрашивать о тебе, мне просто стоило его заткнуть. А еще лучше, мне следовало пойти в другую сторону еще в тот день, когда он подошел ко мне около универа. Знаешь, он ведь сказал, что студент. А я его там никогда больше не видела. И не задала ни единого вопроса. Вот так сильно мне хотелось быть героиней мелодрамы. Сошла бы даже романтическая комедия.

Таня не смела ее перебивать, Агата смотрела на свои руки, будто на сестру смотреть ей было странно и непривычно и ее это смущало: – Я продала тебя за обещание красивой, удивительной жизни. Больше я так не поступлю. Я теперь все исправлю, веришь? Я все-все исправлю. Обещаю.

– Той ночью было много слез. И еще больше обещаний. Пару дней она потратила на подготовку, я до сих пор испытываю какое-то неповторимое довольство из-за того, что весь побег был спланировал и обеспечен на деньги, которые Агата из него вытянула. Знаете, может, если бы не я, не его бессмертная одержимость. Может, он бы и не был так плох. С другой стороны.. В какой-то момент я поняла, что если бы не его желание воссоединиться со своим магическим Франкенштейном – со мной, он бы и не подошел к ней никогда. Не потому что она не была хороша, она была потрясающей. А потому что ему было все равно. Его мало занимала одна маленькая судьба. Он так искренне, так отчаянно, так яростно мечтал об этом мире. О прекрасном мире, где никто не умирает.

Таня посмотрела в сторону, вспоминая, в какой момент перестала верить его запальчивой речи. Ему хотелось верить. Хотелось слушать. Хотелось довериться. Решить, что все имеет смысл. Но Таня больше не могла заставить себя это сделать.

– Потом мы сбежали. Агата знала, что у нас очень мало времени. Только один шанс. И только одно место, куда он сунуться – она так думала – не посмеет. Но он посмел. Мне все было интересно, почему из всей огромной страны Яга поставила свой дом там. Она никогда не называла причин.. Так или иначе, мы были допущены внутрь. Следы запутаны. И простите. Простите. Я думаю, что в беспорядках в вашей области виновата я. Скорее всего, наш след оборвался здесь. И потому искать он начал тоже здесь. Мне правда, правда жаль. А теперь, когда я здесь..

Валли оборвала ее мягко, со всей возможной и невозможной тактичностью: – А теперь, когда ты здесь, ты находишься под защитой Центра. И пока ты здесь, мы сделаем все возможное, чтобы тебя никто не тронул. Пока мы пытаемся разобраться, – Валли нравилась ей безумно, похожая на греческую богиню. Тане хотелось ее обнять и позволить сплошному потоку мыслей унестись прочь. Пока она только чувствовала, как дрожит. Как много. Как чертовски много говорили ей эти слова. «Под защитой». Она не помнила уже, что такое защита. Но отчаянно желала ее. Чувствовала, как многотонный груз с ее плеч наконец сползает. Валли продолжила невозмутимо, глядя на нее с сочувствием: – Таня, тебе придется сказать нам имя. Мы должны знать, с кем имеем дело. У меня есть предположение, но нам нужно конкретное свидетельство. Мы больше не сможем работать вслепую.

Имя. Его имя. Его имя – стороны солнца, ослепительные лучи, которые греют до тех пор, пока кожа не сдается от такого напряжения и не начинает сползать с костей. Его имя и его обещания: «Девочки мои, никому больше никогда не придется прощаться». Его имя и «Мне нужно, чтобы ты изменила этот предмет». Изменила себя. Изменила саму суть мира. Его имя и его жадность. До перемен. До эмоций. Его имя, золотые волосы, изумрудные глаза, самый красивый юноша, что она видела. Она чувствовала внимательный взгляд Валли и сверлящий Александры. И ей показалось, ей показалось. что они уже давно все знают, что давно все поняли и ждут только подтверждения. Таня выпалила, будто выплюнула, потому что больше не могла держать его в себе, имя – что густой кровяной сгусток. Расскажи, где тебе было больно. Расскажи, кто сделал тебе больно.

– Иван. В смысле. Иван. Как Сказочный Иван. Царевич. Его сейчас знают, как Ивана Ахматова.

***

Самый красивый мальчик на этой дискотеке.

Имя взлетело под потолок – золотое перышко – и осыпалось на пол пеплом, грозным предупреждением, обещая оставить уродливое пятно. Его имя, горячие руки, смазанные золотые крылья у нее на спине. Его имя, тяжелое с хрипами дыхание лошади: «Я – не единственное существо, отмеченное солярным знаком». Его имя, густой запах паленой плоти. Еще более густой запах ладана. Его имя, шепот «Сестричка» ей в ухо.

Саша расхохоталась в голос, заставив всех на секунду забыть про Таню и ее историю. Всех, включая саму Таню, кажется. Саша чувствовала на себе множество взглядов и все не могла перестать смеяться.

– Вот же больная свинья!