Последний смотритель
Артур знал каждый камень на набережной. Каждый ржавый якорь, каждую потрескавшуюся скамейку, с которой открывался вид на серое, бесконечное море. Он был Смотрителем маяка. Как его отец, и его дед до него.
Но маяк погас пять лет назад. Официальный приказ. «В целях энергосбережения и унификации городского освещения в соответствии с Новым курсом». Теперь его громада молчала, слепая и ненужная, как и он сам.
Его единственной компанией был призрак жены, Маргарет. Он разговаривал с ней за чашкой остывающего чая, спрашивал, не холодно ли ей у окна, читал ей вслух старые газеты. Иногда ему казалось, что он слышит её смех, смешанный с криком чаек. Но чаек тоже не стало. Их спугнули «существа», патрулирующие побережье.
Его мир был выцветшей фотографией, акварелью, которую дождь медленно, но верно размывал до чистой белизны.
В тот день дождь лил как из ведра. Стучал по жестяной крыше его крошечного домика при маяке, стекал ручьями по запотевшим стеклам. Датчик на его запястие, который он ненавидел, но всё же носил, подал тихое, настойчивое предупреждение. «Вспышка. Уровень угрозы повышен. Штормовое предупреждение».
Артур вздохнул и потянулся за противогазом. Ритуал. Унизительный, бессмысленный ритуал.
И тут он услышал это. Сквозь шум дождя и вой ветра — слабый, отчаянный крик. Человеческий крик.
Его сердце, старое и изношенное, екнуло. Он замер, прислушиваясь. Крики повторились. Детские. Женские. Они доносились со стороны воды.
Он подошёл к окну, протирая стекло рукавом. В серой пелене дождя он едва разглядел лодку. Маленькую, рыбацкую, ялик. Её швыряло на волнах, она вот-вот должна была перевернуться. В ней метались две фигурки. Женщина и девочка. Они пытались вычерпать воду, их движения были паническими, беспомощными.
Их крики резали тишину, как нож. Это был звук настоящего, живого, неметафорического ужаса. Не того придуманного страха, что навязывала система, а простого и древнего страха перед смертью.
Артур посмотрел на свой датчик. Он яростно мигал красным. «Существа» уже были на пути. Их сигналы приближались по набережной. Они придут и «обезвредят угрозу». Они утопят крики в газе, а людей — в ледяной воде. Или заберут. Как забрали его сына, который осмелился задавать вопросы.
Мысль об этом ударила его током. Нет. Только не это. Не снова.
Он бросил противогаз на пол. Он схватил свой старый, потрёпанный бинокль. Его руки дрожали, но не от страха. От ярости. Глубокой, кипящей, годами копившейся ярости.
Он навёл бинокль на лодку. Женщина пыталась прикрыть девочку своим телом. Девочка плакала, её лицо было искажено гримасой чистого, недетского ужаса.
И в этот миг он увидел. Не сквозь туман и дождь. Он увидел себя и Маргарет, сорок лет назад, когда их собственная лодка чуть не перевернулась в шторм. Он увидел её смеющееся, мокрое лицо, её крик: «Держись, Арти! Всё будет хорошо!»
Этот крик был настоящим. Этот страх был настоящим. А всё остальное — датчики, существа, правила — было жалкой, бумажной бутафорией, призванной скрыть, что они отняли у людей право бояться настоящих вещей. Право спасать друг друга.
Он выпрямился во весь свой немалый рост. Его глаза, выцветшие от возраста и одиночества, вдруг загорелись старым, упрямым огнём.
Он повернулся и побежал. Не к убежищу. К старой, ржавой лебёдке, что всё ещё стояла на пирсе. К той самой, что когда-то спасала жизни.
Дождь хлестал ему в лицо. Датчик на руке визжал истерически, предупреждая о критическом приближении «угрозы». Со стороны города уже доносился тот самый, ненавистный лязг и скрежет.
Артур не слышал. Он слышал только крики. Он нащупал холодный, шершавый металл лебёдки. Его пальцы, скрюченные от артрита, сжали рукоятку.
Он начал крутить. Издавая низкий, скрипучий стон, лебёдка ожила. Цепь с крюком поползла в сторону воды.
Он кричал им, чтобы они держались. Его голос, годами не использовавшийся на полную силу, сорвался в хрип. Он был похож на карканье старой, умирающей вороны.
Он видел, как женщина в лодке заметила цепь. Как она из последних сил стала ловить крюк.
И тут на пирс вышли Они. Высокие, в чёрных, струящихся дождём дождевиках, с распылителями наготове. Их маски делали их безликими, не-людьми.
Один из них поднял руку, указывая на Артура. Предупреждающий жест. Прекратите. Отойдите. Это не ваше дело.
Артур посмотрел на них. Потом на лодку. На девочку, которая смотрела на него широко раскрытыми, полными слез глазами. В них была не просто надежда. В них была вера. Вера в то, что кто-то придёт на помощь.
Он снова набрал воздуха в лёгкие и проревел так, что его было слышно даже сквозь шторм:
— ДЕРЖИСЬ!
И он продолжил крутить лебёдку. Медленно, мучительно. С каждым оборотом его старое сердце колотилось всё яростнее, грозя разорваться.
«Существо» сделало шаг вперёд. Раздалось резкое, шипящее пшиканье. Сноп газа ударил Артуру прямо в лицо.
Он закашлялся. Слеза хлынула из глаз. Но он не отпустил рукоятку. Он продолжал крутить. Сквозь кашель, сквозь удушье, сквозь предательскую слабость, пожиравшую его тело.
Второй пшик. Третий. Мир поплыл перед глазами. Его ноги подкосились. Он упал на колени на мокрые доски пирса, но его руки всё ещё сжимали рукоять. Он продолжал крутить, теперь уже всем телом, наваливаясь на него.
Он видел, как крюк зацепился за борт лодки. Как лебёдка, с скрежетом, стала тянуть её к берегу.
Он видел, как «существа» приблизились к нему. Он уже не видел их лиц. Только размытые тени на фоне серого неба.
Он не чувствовал страха. Только леденящую усталость и горькое, солёное чувство победы на своих губах, смешанное с химической горечью газа.
Его последней мыслью было то, что он, наконец, понял, для чего нужен был маяк. Не чтобы указывать путь кораблям. А чтобы напоминать: даже самая слабая искра во тьме — это уже вызов. Это уже победа.
Его пальцы разжались. Он рухнул на бок, в лужу, окрашенную в ядовито-жёлтый цвет.
Лодку вытащили на берег. Женщина и девочка, кашляя и плача, выбрались на пирс. На них тут же надели наручники и маски, не говоря ни слова.
Пирс опустел. Дождь смывал жёлтые пятна, смывал следы борьбы. Волны монотонно бились о сваи, напевая старую, вечную колыбельную.
А слепой маяк молчал, уставившись в пустоту своими мёртвыми глазами. Последний свидетель того, что здесь, на этом куске мокрого дерева, кто-то осмелился быть человеком. И это стоило ему всего.