Наследник
Он помнил запах больницы. Не лекарств, а именно больницы — запах хлорки, старого линолеума и тихого, приглушенного страха. Это был запах его детства. Запах «после».
Для него не существовало мира «до». Мир всегда был серым, тихим и безопасным. Безопасным — это ключевое слово, которое вбивали с молоком матери. Безопасность через покорность. Порядок через контроль. Его отец, тоже доктор, называл это «Великим Умиротворением».
Элиас Миллер стоял в своем кабинете в Медцентре №7 и смотрел, как дрожит его рука. Дрожь была новой. Раньше его руки были твердыми, как скала. Руками блестящего ученого, лучшего в своем поколении, гения биохимии, призванного улучшать систему, доставшуюся ему в наследство.
Он провел пальцем по столешнице. Идеально чисто. Стерильно, как операционная. Безупречный порядок был данью системе, в которой он вырос. И последним бастионом против хаоса, который копился внутри. Хаоса от осознания.
Его взгляд упал на портрет Отца-Основателя на стене — сурового мужчину в очках, создателя формулы «П-7». Не бога, но полубога. Того, кто спас человечество от него самого. Элиас вырос на его мифологии. Он верил в это. Он хотел верить.
Он был не творцом системы. Он был её идеальным продуктом. Умным, преданным, лишенным ненужных вопросов. Его задачей было не изобретать, а оптимизировать. Делать газ более эффективным, антидот (вернее, его имитацию) — более стабильным, а процесс «санации» — менее затратным.
Сирена завыла снаружи. Приглушенно, доносясь сквозь усиленную звукоизоляцию. Ритуал. Он не надевал противогаз. Воздух здесь был его элементом. Вместо этого он подходил к монитору, показывающему карту сектора.
Желтые точки людей замирали. Красные точки «существ» начинали движение. Он смотрел на это и видел не монстров, а отлаженный механизм. Механизм, в который он вкладывал весь свой интеллект. Он видел логику, эффективность, чистоту эксперимента.
А потом пришел первый «образец группы „Омега"». Длительное воздействие. Полная потеря памяти. Он изучал снимки МРТ, результаты тестов. И впервые его безупречная логика дала сбой. Он не видел «идеального работника для неквалифицированного труда». Он видел пустоту. Человека, превращенного в органического робота. Это было не «Великое Умиротворение». Это было создание живого мертвеца.
Именно тогда его вера дала трещину. Тихую, почти незаметную. Он начал копать глубже. Изучать архивы, засекреченные протоколы первых испытаний. Миф о «спасении» рассыпался в прах, открывая истину: система с самого начала создавалась не для спасения, а для порабощения. Отец-Основатель был не гуманистом, а архитектором концлагеря планетарного масштаба.
И он, Элиас Миллер, был его верным жрецом.
«Проект: Возрождение» родился из этой тихой паники. Не из желания искупить вину отцов (их уже не было в живых), а из экзистенциального ужаса осознания, что вся его жизнь, весь его труд, вся его вера были построены на лжи. Он был не хранителем света, а смотрителем в царстве тьмы.
Он создавал блокатор не как антидот, а как акт противостояния с наследием. Единственный способ, доступный ему — тихий, научный саботаж.
И вот она пришла. Не призрак прошлого, а призрак будущего. Девушка-тень с глазами, полными не животного страха системы, а ярости извне. Она была из Леса. Из мира, который не должен был существовать. Она была живым доказательством того, что система не всесильна. Что есть «снаружи».
Он смотрел на нее и видел в ней всё, что его система была призвана уничтожить. Непокорность. Любовь, способную на кражу. Надежду, способную на бунт. И впервые за долгие годы его собственная, вымороженная системой душа, отозвалась чем-то, что он уже не мог назвать ни логикой, ни долгом. Это была надежда.
Он отдал ей всё. Не как кающийся грешник, а как перебежчик. Как ученый, передающий свои наработки следующей, здоровой цивилизации.
Он остался ждать. Не палачей. Он ждал суда. Суда истории, которого он никогда не увидит, но в котором он теперь, наконец, мог бы выступить не как обвиняемый, а как свидетель — свидетель, который попытался, хоть и запоздало, перейти на сторону жизни.
Доктор Элиас Миллер сел в кресло, уставился на портрет Отца-Основателя. Он больше не видел в нем гения. Он видел деда-монстра, чье детище отравило мир.
Его выбор был сделан. Не между жизнью и смертью. Между наследием и будущим.