Полонез
Они танцевали. В гостиной, пропахшей воском для паркета и старыми книгами, под неслышную музыку памяти. Хельга и Франц. Он осторожно обнимал её за талию, её рука лежала на его плече, шершавом от старого твидового пиджака. Их шаги были крошечными, осторожными, больше покачиванием на месте, чем танцем. Но для них это был полонез. Венский вальс. Танго страсти, бушевавшей шестьдесят лет назад.
Теперь единственной музыкой был тихий, прерывистый свист дыхания Франца и далёкий, привычно-зловещий гул города за двойными стеклами окон.
— Помнишь, Францль, на берегу Шпрее? — прошептала Хельга, прижимаясь щекой к его груди. — Ты тогда украл для меня ветку сирени.
— С охранником подрался, — хрипло выдохнул он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Сумасшедший старик.
Они смеялись. Тихим, беззвучным смехом, от которого вздрагивали их плечи. Смех, который тут же тонул в гнетущей тишине квартиры.
Их датчики, старые, потёртые браслеты, лежали на комоде рядом с выцветшей фотографией их свадьбы. Они давно перестали их носить. Что они могли сделать им, старикам, чей срок уже и так на исходе? Отнять несколько последних дней? Забрать в «благоустроенный пансионат», откуда не возвращаются?
Нет. Их страх был тоньше. Глубокий, как морщины на их лицах. Это был страх не за себя. Друг за друга.
Франц боялся, что заберут Хельгу. Её ясный ум начал подводить её. Она иногда забывала слова, путала дни, могла заговорить с портретом их давно умершего сына. Она была «нестабильной». «Риском».
Хельга боялась за Франца. Его сердце было похоже на старый, изношенный мотор. Каждая внезапная сирена, каждый стресс заставляли его хвататься за грузную, бледнеть. Он был «слабым». «Уязвимым».
Их мир сузился до этих трёх комнат. Их вселенная ограничивалась touch друг друга. Они были друг для друга и щитом, и якорем, и последним свидетелем прожитой жизни.
Внезапно завыла сирена. Острая, пронзительная, разрывающая душу. «Вспышка». Не прогнозируемая. Внезапная.
Сердце Франца ёкнуло болезненно. Он отшатнулся, его дыхание стало частым, поверхностным. — Маска, Францль, — голос Хельги дрожал, но был твёрдым. — Быстро.
Они засуетились, как испуганные птицы. Их старческие пальцы путались в ремнях. Хельга надела свою маску, потом принялась помогать ему. Он отмахивался, пытаясь сделать это сам, но руки его не слушались.
— Дыши, мой мальчик, дыши спокойно, — её голос из-под маски был приглушённым, ласковым. Она застегнула последнюю застёжку на его шее и прижала свою маску к его. Лоб ко лбу. Так они и стояли, два древних, беспомощных астронавта в безвоздушном пространстве своего страха.
Снаружи нарастал гул. Скребущий, металлический. «Они» были очень близко. Прямо под их окнами.
И тут Хельга сделала это. Она закрыла глаза и... запела. Сквозь резину, тихо-тихо, едва слышно. Ту самую песенку, которую пела ему, когда они были молоды и безумны.
Это было страшное нарушение. Чудовищный проступок. Звук привлекал внимание. Звук мог стоить им всего.
Франц замер. Его паника отступила, сменённая ужасом за неё. Он потянулся, чтобы заткнуть ей рот, но не смог. Он просто слушал. Её старый, дребезжащий, самый прекрасный в мире голос, пробивающийся сквозь ужас.
Слёзы текли из-под его противогаза, смешиваясь с конденсатом. Он обнял её, прижал к себе. Они качались на месте, как два сухих листа на ветру, а она пела, нарушая смертельную тишину, бросая вызов всей системе своим хрупким, старым голосом.
Гул за окном стал удаляться. Сирена смолкла. Датчики на комоде успокоенно пискнули.
Они сорвали с себя маски, жадно глотая воздух. Их лица были мокрыми от слёз и пота.
Хельга смотрела на него, и в её глазах стоял не страх, а бесконечная, горькая нежность. — Я не дам им тебя забрать, Францль, — прошептала она. — Никогда.
Он не мог говорить. Он просто притянул её к себе и замер, чувствуя, как бьётся её хрупкое сердце о его рёбра. Они стояли так посреди комнаты, в лучах заходящего солнца, проникавших сквозь пыльные стёкла.
Они знали, что это ненадолго. Знали, что однажды дверь откроется, и вежливые люди в белых перчатках нарушат их хрупкий мирок. Заберут одного. А потом и второго.
Но не сегодня.
Сегодня они танцевали.