Тихое место
Анна знала, что значит тишина. Настоящая тишина. Не та искусственная, насаждаемая Правилами, когда люди боятся кашлянуть без разрешения. А та, что бывает в библиотеках, в зимних лесах, в объятиях любимого человека. Тишина-покой. Тишина-доверие.
Теперь она знала и другую тишину. Тишину-пустоту. Тишину-приговор.
Она сидела на краю кровати в своей квартире, которая давно перестала быть домом, и сжимала в руках маленького, стоптанного плюшевого зайца. У него было только одно ухо, а стеклянные глазки были потускневшими от времени. Он пах пылью, старой тканью и... им. Её сыном. Маленьким, тёплым, смешным Матвеем.
Они забрали его три дня назад.
Не «существа». Нет. Это было днём. В их дверь вежливо постучали. На пороге стояли двое в строгих костюмах, с гладкими, невозмутимыми лицами и электронными планшетами. Говорили мягко, почти шёпотом.
«Наблюдения показали аномальную эмоциональную лабильность у ребёнка, миссис. Риски для социальной стабильности. Требуется коррекция в Специализированном центре. Это временная мера. Для его же блага».
Она не кричала. Не устраивала истерик. Система выжгла из неё и это. Она лишь обняла Матвея так сильно, словно могла впитать его в себя, спрятать. Он плакал, уткнулся лицом в её шею, маленькие пальцы впились в её кардиган.
— Мамочка, я не хочу. Я буду тихим. Обещаю. Я буду самым тихим.
Один из людей в костюмах мягко, но неумолимо разжал её пальцы. Второй взял мальчика на руки. Матвей закричал. Не детский крик испуга, а пронзительный, животный вопль абсолютного, первобытного ужаса.
— МАМА!
Дверь закрылась. И наступила та самая, новая тишина. Глухая. Давящая. Окончательная.
С тех пор Анна не произнесла ни слова. Она просто сидела. Иногда она ходила по квартире, как призрак, касаясь вещей Матвея: его маленькой пижамки, книжки с картинками, кубика, завалявшегося под диваном.
А потом пришла «вспышка». Сирена, писк датчика. Механически, как робот, она достала свой противогаз. Но на полке рядом висел второй. Маленький. С изображением смешного динозаврика, который они выбирали вместе.
И что-то в ней надломилось.
Она не надела свой противогаз. Она схватила его. Детский. Его противогаз. Она прижала его к лицу, судорожно вдыхая. Резина пахла им. Его дыханием. Его страхом в те вечера, когда «существа» были особенно близко.
Снаружи послышался тот самый, ненавистный скрежет и лязг. «Они» были здесь. Прямо под её окнами.
И Анна закричала.
Она кричала в маску, кричала так, что горло разрывалось от боли, кричала всё, что копилось годами — весь свой страх, свою ярость, своё бессилие. Это были нечленораздельные звуки, рыдания, смешанные с проклятиями, которые никто не услышит.
Она кричала его имя. Снова и снова. Пока голос не сорвался в хриплый шёпот, а потом и вовсе не исчез.
Она упала на колени посреди гостиной, прижимая к груди противогаз и плюшевого зайца. Слёзы текли ручьями по её лицу, капали на пластик визора, сливались в мутные, солёные лужицы. Она рыдала. Без звука. Её тело выло от боли, сотрясаясь в безмолвной агонии.
Она представляла его там. В каком-то холодном, стерильном месте. Одного. Напуганного. Думающего, что мама его бросила, что она его не защитила. Эта мысль была острее любого ножа.
Она была его матерью. Она должна была стоять между ним и всем миром. А вместо этого она позволила увести его. Потому что боялась. Потому что её с детства учили не высовываться, не шуметь, подчиняться.
Она ненавидела себя. Ненавидела этот город. Ненавидела тишину. Ненавидела каждый вдох этого ядовитого воздуха, который сделал её такой покорной.
Датчик на её запястье наконец запищал отбой. «Угроза миновала». Можно было выходить. Жить дальше.
Анна медленно поднялась. На лице у неё была размазанная тушь, нос красный, распухший. Она подошла к окну, к той самой двери, из которой унесли её сына.
Она посмотрела на свой датчик. Жёлтые точки соседей, которые прятались, боялись, молчали. Как и она.
Она медленно подняла руку и начала бить. Не сильно. Не чтобы разбить. А просто чтобы услышать звук. Удар костяшек по стеклянному визору противогаза. Тупой, глухой стук.
Тук. Тук. Тук.
Он отдавался в черепной коробке, заглушая на секунду рёв боли внутри.
Она била и била, пока пальцы не онемели, беззвучно шевеля губами в такт каждому удару, обращаясь к тому мальчику, который был здесь, к той женщине, которой она могла бы стать, ко всем, кто прятался за стенами.
Я... тут... Я... тут... Я... ещё... тут...
Но это была ложь. Её не было. Здесь осталась только пустая оболочка, наполненная солью и горем. А всё, что было живым, — забрали вместе с ним. Вместе с её Матвеем.