Соль на губах
Он помнил запах краски. Ярко-желтой, солнечной. Он красил ставни на даче, а она, совсем еще малыш, сидела на траве и пыталась поймать одуванчиковый пух. Ее смех был похож на звон хрустального колокольчика. Это был звук «до».
«После» не имело звука. «После» было тихим.
Марк стоял на кухне своей капсульной квартиры и смотрел, как дрожит его рука. Вода капала из неплотно закрытого крана, и каждая капля отдавалась в висках глухим, монотонным ударом. Тиканье часов сливалось с этим звуком, отсчитывая секунды до вечерней «вспышки». Его датчик на запястье молчал, показывая лишь желтые точки соседей — таких же призраков, запертых в своих клетках.
Он провел пальцем по столешнице. Идеально чисто. Ни пылинки. Безупречный порядок был последним бастионом против хаоса, который копился внутри. Здесь, в этой стерильной тишине, не было места ни краске, ни одуванчикам, ни смеху.
Его взгляд упал на холодильник. На магнитик, который уже ничего не держал. На детский рисунок, прилепленный когда-то давно — кривое солнце с лучами-загогулинами и два пятнышка-человечка под ним. Он помнил каждую черточку, каждый случайный нажим карандаша. Он помнил, как маленькие пальцы водили им по бумаге, старательно выводили «папа и я».
Теперь это был просто кусок бумаги. Памятник чему-то, чего больше не существовало.
Сирена завыла снаружи. Негромко, приглушенно, как всегда. Его датчик запищал — ровно, без паники. Стандартное предупреждение. У него было три минуты.
Марк не двинулся с места. Он не потянулся за противогазом, висевшим у двери на стандартной вешалке. Он просто стоял и смотрел на тот рисунок.
Они пришли за ней через полгода после Введения Нового Порядка. Не «существа». Люди в строгой форме. Говорили что-то о «стабилизации психики несовершеннолетних в кризисный период», о «государственных программах адаптации». Ее мать, его жена, рыдала и цеплялась за дверь. Ее оттолкнули. Не грубо. Просто... эффективно.
Он тогда стоял, как парализованный. В горле стоял ком, а внутри все кричало. Но крик так и не вырвался. Его сдавил тот самый, еще только входящий в моду, «воздух покорности». Он видел, как дочь обернулась на пороге. Ее глаза были огромными от страха. Она не плакала. Она просто смотрела на него, ища защиты. И он не сделал ничего. Абсолютно ничего. Он лишь опустил взгляд.
Этот взгляд преследовал его каждую ночь. Он был тише сирены, но громче любого звука в мире.
Датчик на руке заурчал настойчивее. «Угроза приближается. Примите меры». Где-то на улице уже слышался тот самый мерзкий, ползучий звук — лязг, скрежет, влажное шуршание. Топот сапог по асфальту, который его мозг, как и всем им, приучили воспринимать как рычание чудовищ.
Марк медленно подошел к окну и раздвинул край жалюзи.
Улица была пуста. За секунду до этого на ней еще были люди. Теперь — ни души. Идеальный, вымерший город. Только вдалеке, из-за угла, выползала тень. Высокая, в защитном костюме, с распылителем на плече. «Существо».
Он смотрел на него и не видел солдата. Он видел воплощение той самой системы, которая украла у него все. Которая превратила его жизнь в тихую, бессмысленную рутину, где главным событием дня была борьба с пылью на полке.
И самое ужасное было не в этом. Самое ужасное было в том, что он привык. Его страх перед «существами» был уже не острым, животным ужасом, а чем-то хроническим. Фоновым. Как шум в ушах. Он стал частью него. Система не просто запугала его — она приняла его страх, сделала его своим инструментом. Он боялся ровно настолько, насколько было нужно для порядка, и не больше.
Слезы потекли по его щекам сами собой. Тихие, беззвучные, без всякой надежды. Они были не от горя — горе требует энергии, а у него ее не осталось. Это были слезы безысходности. Соленые, как море, в котором он когда-то обещал научить ее плавать. Он слизнул их с губ. На вкус они были как пыль.
Он отпустил жалюзи. В комнате снова стало темно. Датчик умолк. «Угроза миновала».
Марк повернулся и медленно прошел в ванную. Он умыл лицо ледяной водой, смывая следы слабости. Он посмотрел в зеркало. На него смотрел мужчина с пустыми глазами. В них не было ни ненависти, ни любви, ни даже тоски. Только ровная, серая пелена принятой реальности.
Он вернулся на кухню, подошел к холодильнику и аккуратно, почти нежно, отлепил тот самый детский рисунок. Он посмотрел на него еще мгновение, а затем сложил его пополам, и еще, и еще — пока в руке не остался просто плотный бумажный комочек.
Он бросил его в мусорное ведро. Не с вызовом. Без эмоций. Просто потому, что это было логично. Потому что память — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Потому что в мире, где правда была ядом, а послушание — воздухом, не было места кривому солнцу с лучами-загогулинами.
Он сел на стул и уставился в чистую, пустую поверхность стола. Ждать следующей вспышки.