Формула покорности

Ее жизнь разделилась на два ритма. Первый — ритм города: тихие шаги, взгляды в пол, тревожный взгляд на датчик, вечерние "вспышки", когда она, как и все, замирала с тряпкой у лица. Второй ритм был ее тайной. Ритм разведки.

Она не убежала в лес сразу. Это было бы самоубийством. Она начала с малого.

Ее датчик стал не инструментом страха, а инструментом исследования. Она выходила в парк в разное время, подходила к самой границе деревьев и смотрела на карту. Всегда одно и то же: ярко-желтые точки людей в городе за ее спиной и... ничто впереди. Пустота. Ни одного красного всплеска. Она изучала расписание "существ": когда патрули частые, когда редкие. Она искала слепые зоны в наблюдении, места, где скрип уличных камер заглушался ветром в ветвях старых дубов.

Она начала готовиться. Из дома пропадали консервы, бутылки с водой, старые, но прочные тряпки, инструменты из гаража отца, на которые никто уже не смотрел. Она прятала все в дупле старого поваленного дерева на опушке. Ее не замечали. Она была призраком, дочерью призраков. Ее отсутствие никого не волновало.

Первый раз она заночевала в лесу случайно, засветившись на опушке во время внезапной "вспышки". Убегать назад было смертельно опасно. Она просидела всю ночь, вжавшись в корни дерева, зарывшись в кучу листьев. Она ждала, что красные точки явятся из ниоткуда и окружат ее. Но карта молчала. Вокруг не было ничего, кроме шепота листьев и криков ночных птиц. Никаких существ. Это был самый страшный и самый прекрасный момент ее жизни. Страшный — потому что она нарушила главный закон. Прекрасный — потому что он был ложью.

Она строила долго. Дом — укрытие. Внутри — ее скудные запасы. Это было ее детище, плод ее страха и ее надежды. Место, где датчик всегда молчал.

Родители. Стена.

Каждый раз, возвращаясь в город, она проходила через ад. Она заходила в свой тихий, пыльный дом. Они сидели там, на диване. Мать смотрела в окно, но не видела его. Отец перебирал пальцами бахрому на скатерти. Она смотрела на них, и ее сердце разрывалось. В их пустом, отстраненном взгляде иногда проскальзывала искра. Мать могла нежно поправить ей волосы, не глядя. Отец мог протянуть ей чашку чая, которую он, казалось, держал для кого-то другого. Они были живым доказательством цены правды. Они увидели то, чего нельзя было видеть. И система стерла их, оставив лишь пустые оболочки, в которых тлела лишь самая примитивная, животная любовь.

Именно это и стало финальной точкой. Однажды, вернувшись с очередной "разведки", она увидела, как мать безучастно смотрит на ее запачканную землей одежду. Она не увидела в этом ничего странного. Никакого вопроса. Никакого беспокойства.

И она поняла: они уже ее не видят. Нет, она не оставит их здесь. Как и они не оставили ее несмотря на свое состояние.

Решение пришло не как порыв, а как тихая, непреложная истина. Забрать их в убежище, в этот тихий, пыльный дом-склеп. Дожидаться, пока система не решит забрать и их окончательно — это было бы предательством. Они когда-то защищали ее. Теперь ее очередь.

Перевозка стала самой сложной частью. Она дождалась тихой, безлунной ночи, когда активность "существ" на карте была нулевой. Она говорила с ними тихо, спокойно, как с детьми. "Пойдемте со мной. Мы идем в тихое место". Они не сопротивлялись. Они вообще редко сопротивлялись чему-либо. Она вела их под руки, шаг за шагом, через спящий город, потом по тропинке в парк, и дальше — в спасительную, темную чащу леса. Они шли покорно, их глаза были широко открыты и так же пусты, как всегда. Они смотрели на лес, но не видели его. Они дышали свободным воздухом, но не чувствовали его.

Лачуга была не домом, а убежищем. Прочное, выстроенное с умением, полученным от отца (он был инженером... до того) и отточенным в одиночных вылазках. Низкая, замаскированная под холм из веток и мха, с земляным полом и камином, выложенным из камней. Здесь, в полной тишине, под аккомпанемент ветра, ее датчик на запястье был мертв. Он показывал только три желтые точки в самой лачуге и пустоту на километры вокруг.

Их жизнь обрела новый, странный ритм.

Она добывала еду: ставила силки на мелкую дичь, собирала коренья и ягоды, о которых читала в старых книгах. Она ловила рыбу в ручье. Ее навыки, которые в городе были бы бесполезным чудачеством, здесь стали залогом выживания.

Она ухаживала за ними. Кормила с ложки, умывала водой из ручья, укрывала шкурами на ночь. И она постоянно говорила с ними. Говорила о том, что видела вокруг. О пении птиц. О форме облаков. О том, как пахнет хвоя после дождя. Она рассказывала им истории из своего детства, которые они уже не могли помнить.

Она искала в их глазах хоть какой-то отклик.

И самое главное — она изучала. Теперь, в безопасности, она могла внимательно наблюдать за ними. Их состояние не было похоже на обычное отравление или болезнь. Это была тотальная диссоциация. Они были здесь, но их разум — нет.

Она вспоминала все, что знала о "парах существ". Официальная версия говорила о нейротоксине, который "выжигает сознание". Но что, если это было нечто иное? Более изощренное?

Однажды, разжигая огонь, она обожгла палец и резко вскрикнула от боли. Мать, сидевшая неподвижно у стены, вдруг вздрогнула. Ее рука дернулась, и на мгновение — всего на мгновение — ее глаза встретились с глазами дочери. И в них был не пустая эйфория, а испуг. Чистый, животный, человеческий испуг.

А потом взгляд снова помускнел, и она вернулась в свое небытие.

Сердце ее заколотилось. Это была искра. Крошечная, едва заметная, но искра.

Она смотрела на своих родителей, сидящих в безопасной тишине леса, и на мертвый датчик на своей руке. Правда о "существах" была лишь первой частью головоломки.

Вторая, главная часть, была прямо перед ней. И она дала себе клятву. Она узнает, что с ними сделали. И она найдет способ вернуть их.

***

Ее открытие было ошеломляющим и, в то же время, ставило все на свои места. Она всегда думала, что "пары" — это нечто, что исходит только от "существ" во время атак. Но это было не так.

Газ был повсюду.

Он был частью системы вентиляции, его подмешивали в водопровод в микродозах, он оседал тонкой пылью на улицах после "зачисток". Целый город дышал легким, почти неощутимым наркотическим коктейлем. Для большинства дозы были малы — достаточно, чтобы вызывать легкую апатию, подавлять любопытство и агрессию, заставлять людей принимать правила игры без лишних вопросов. Это был "воздух покорности".

Но те, кто получал прямую, концентрированную дозу во время "атаки" (как ее родители), получали передозировку. Их разум был буквально "сожжен" и перестроен. Они стали не просто жертвами — они стали реципиентами. Их ослабленный организм теперь как губка впитывал даже те мизерные фоновые дозы, которые были в городе. Этого было достаточно, чтобы постоянно поддерживать их в этом состоянии отчужденной эйфории, не давая им даже шанса на протрезвление. Они были подключены к системе напрямую, как батарейки.

Лес изменил все.

Здесь, вдали от города, воздух был кристально чистым. Не было ни труб, ни вентиляции, ни ядовитой пыли. И впервые за долгие годы организм ее родителей начал... очищаться?

Процесс был мучительно медленным. Это не было пробуждением. Это было похоже на то, как сквозь густой туман начинают проступать смутные отблески разума

Отец однажды утром не просто перебирал пальцами край одеяла — он завернулся в него, потому что было холодно. Простой инстинкт, но это было действие, а не бесцельное движение.

Мать, когда дочь подавала ей еду, иногда не просто открывала рот — ее взгляд на секунду останавливался на руке дочери, и в ее глазах мелькала не искра страха, а тень узнавания. Она могла тихо, едва слышно вздохнуть.

Это были микроскопические изменения. Но для девушки они значили больше, чем все сокровища мира. Ее теория подтверждалась. Это был не необратимый ущерб. Это была химическая зависимость, встроенная в саму инфраструктуру города, чтобы сделать ее вечной.

И это открывало страшную и дающую надежду правду: их можно было вернуть.

Но для этого нужно было сделать две невозможные вещи:

1. Полностью вывести яд из их тел. Это было вопросом времени здесь, в лесу.
2. Вернуть им то, что было украдено. Их воспоминания, их личности, их волю.

Сможет ли мозг, годами находившийся в химическом плену, восстановить себя? Она не знала. Но теперь у нее была цель.

Она смотрела на своих родителей, которые потихоньку начинали чувствовать холод лесных ночей и тепло огня в очаге, и ее сердце сжималось от новой, странной эмоции. Это была уже не жалость. Это была надежда, острая и painful, как первый глоток воздуха после долгого удушья.

Она спасла их тела. Теперь ей предстояло найти способ спасти их разум. И ответ, она знала, был не здесь, в лесу. Ответ был там, откуда она сбежала. В самом сердце лжи.

***

Дни в лесу текли, отмеряемые не писками датчика, а восходами и закатами. Родители менялись. Медленно, почти незаметно, но неотвратимо, как таяние льда.

Отец однажды утром не просто сидел — он смотрел на свои руки, поворачивал их, будто видя впервые. Потом его взгляд упал на дочь, коловшую дрова. Он не отвел взгляд. Он смотрел несколько долгих секунд, и в его глазах была не пустота, а напряженная, мучительная работа мысли. Он пытался соединить точки: этот образ, этот звук, это чувство холода — с чем-то внутри себя. Потом он устало закрыл глаза, и завеса снова опустилась, но трещина была уже сделана.

Мать начала бормотать. Нечленораздельные звуки, обрывки слов. "...светло...", "...боюсь...", "...держи...". Иногда она плакала. Тихо, без выражения на лице, просто слезы текли по щекам, и она их не вытирала. Это было страшно и прекрасно. Боль вернулась к ним. А где есть боль, там есть и чувства.

Именно это и заставило девушку принять решение. Наблюдать за их медленным, мучительным возвращением к реальности, не имея возможности им помочь, — это было пыткой. Им нужна была не просто еда и кров. Им нужна была правда. Им нужно было понять, что с ними произошло. Или, по крайней мере, ей нужно было понять это, чтобы помочь им собрать себя по кусочкам.

Она стала готовиться к возвращению. Не чтобы остаться. Чтобы найти ответ.

Она тщательно изучила карту своего датчика. Она знала расписание патрулей, их маршруты. Она знала, где были "слепые зоны" — старые водосточные тоннели, заброшенные стройки, крыши низких зданий, где сигнал датчиков терялся среди помех.

Ее план был прост и безумен: проникнуть в самое сердце системы. В Медицинский центр, куда якобы отвозили тех, кто "пострадал от существ", но откуда никто никогда не возвращался. Или в архивы. Или в любой другой центр, где могли храниться данные о "парáх", об их составе, об антидоте.

Она оставила родителей в лачуге с запасом еды и воды на несколько дней. Она сказала им, что уходит, глядя прямо в их глаза, все еще мутные, но уже не полностью непроницаемые. "Я вернусь. Я обязательно вернусь. Я иду за... лекарством".

Она не была уверена, что они поняли. Но мать кивнула. Это был медленный, тяжелый кивок, но это был ответ.

Путь обратно в город был похож на путешествие в ад. Каждый звук казался громким, каждый шаг — предательством. Ее датчик снова ожил, замигал желтыми точками и, изредка, красными всплесками "существ". Каждый раз ее сердце замирало. Старый страх, вбитый с детства, кричал внутри нее: "Закрой глаза! Спрячься!".

Но она подавила его. Она смотрела на красные точки на карте и теперь видела за ними не монстров, а людей в униформе. Она шла по крышам и тоннелям, как тень, ее движения были точными и безжалостными. Она была уже не испуганной девушкой, а охотником, идущим по следу своей добычи.

Город, который когда-то был ее домом, теперь казался чужим и враждебным. Тишина была не благоговейной, а гнетущей. Шепот людей — не общением, а параноидальным лепетом. Она смотрела на них и видела не соседей, а заложников, добровольно вдыхающих яд, который делает их покорными.

И тогда она увидела его. Медицинский центр №7. Строгое, серое здание без окон на нижних этажах. Именно сюда, по слухам, увезли ее родителей после "инцидента".

Она затаилась в арке напротив, ее датчик показывал несколько красных точек внутри — охрана. Сердце бешено колотилось. Где-то здесь были ответы. Где-то здесь мог быть ключ к спасению ее родителей.

Она сделала глубокий вдох, пахнущий пылью и сладковатым, едва уловимым привкусом городского воздуха. Она была готова. Она вошла в здание.

Она вошла не через парадный вход. Парадный вход был для тех, кого вели — сломленных, запуганных, уже готовых к тому, чтобы их «лечили». Она нашла служебный вход, заблокированный старой, ржавой, но все еще внушительной дверью. Годы наблюдений и выживания в тишине научили ее не силе, а хитрости. С помощью самодельного инструмента, скопированного с отцовских, она справилась с замком.

Внутри пахло не лекарствами, а стерильным ужасом. Чистые, ярко освещенные коридоры, лишенные каких-либо опознавательных знаков, звучали низким гудением вентиляции. Именно здесь, в этой системе, и скрывался источник «фонового» газа. Воздух здесь был гуще, слаще. От него слегка кружилась голова.

Ее датчик судорожно мигал. Красные точки — много красных точек — двигались по коридорам. Это была не случайная толпа «существ». Это был график, патруль.

Она прижалась к стене, затаив дыхание, когда мимо прошел отряд. Не шестиногие твари из кошмаров, а люди в защитных костюмах с затемненными визорами шлемов. На поясах — не клыки и когти, а шприцы-дозаторы и устройства, похожие на газовые баллоны. Они не топали. Их шаги были глухими, отработанными, почти бесшумными. Тот самый «топот», который она слышала в детстве.

Сердце бешено колотилось, но теперь не только от страха. От ярости. Ее догадка была верна. Это были не монстры. Это были тюремщики.

Она двинулась глубже, следуя за самой мощной вентиляционной шахтой. Карта на ее запястье показывала сложную сеть коридоров. Одна комната привлекла ее внимание. Она была обозначена не как палата или кабинет, а как «Хранилище образцов. Уровень доступа: Альфа».

Дверь была защищена электронным замком. Панель светилась мягким синим светом. Она замерла. Взломать это было нереально.

И тут ее взгляд упал на одного из «пациентов». Мужчину в простом халате, который медленно, как сомнамбула, мыл пол в коридоре. Его движения были такими же пустыми и отстраненными, как у ее родителей. Рабский труд. Система использовала тех, кого она же и сломала.

Но это было не главное. На его запястье был браслет-пропуск. Уровень доступа: «Дельта». Возможно, его хватит.

Расчет был наглым и отчаянным. Она дождалась, когда патруль скроется за поворотом, и подошла к мужчине. — Извините, — прошептала она, ее голос прозвучал грубым нарушением тишины. Он не ответил. Не поднял головы. Он просто продолжал водить шваброй по уже идеально чистому полу.

Дрожащей рукой она поднесла его браслет к считывателю. Синий свет мигнул, на панели загорелся желтый индикатор. «Доступ: Дельта. Доступ разрешен к секторам 7-Г». Дверь с тихим щелчком отъехала в сторону.

Она втянула его внутрь и прикрыла дверь. Комната была небольшой, заполненной стеллажами с аккуратными рядами ампул и флаконов. Этикетки были лаконичны: «П-7. Ингаляционная форма. Пролонгированного действия», «П-7-А. Концентрированная. Для целевой санации».

Она нашла то, что искала. «А-7. Противоядие. Экспериментальная стадия». Рядом лежала стопка распечатанных документов. Отчеты. Полевые испытания.

Она схватила одну из ампул с антидотом и сунула ее в карман. Ее глаза скользнули по строчкам в отчете.

«...подавление когнитивных функций и воли на 94% при постоянной фоновой концентрации... ...передозировка приводит к необратимой диссоциации, субъективно воспринимаемой как состояние эйфории... ...испытуемые группы «Омега» (длительное воздействие) демонстрируют потерю долговременной памяти и подавление инстинкта самосохранения, что делает их идеальными для неквалифицированных работ... ...попытки отмены без применения антидота №7 приводят к острому синдрому отмены, психозу и летальному исходу в 87% случаев...»

У нее похолодели пальцы. Ее родители не просто были «в эйфории». Они были приговорены. Лишение газа убивало их. Ампула в ее кармане была не спасением. Она была последним шансом.

Внезапно за дверью послышались шаги. Тяжелые, уверенные. Не патруль. Кто-то один. Ключ щелкнул в замке.

Она метнулась вглубь комнаты, за стеллаж, прижавшись к холодному металлу. Дверь открылась.

В проеме стоял не солдат. На нем был белый халат поверх формы. Врач? Ученый? Надзиратель.

Он вошел и направился прямо к стеллажу с антидотом. Его рука потянулась к полке, где лежала ампула... и замерла в воздухе. Он заметил пустое место.

Он медленно повернулся. Его взгляд упал на нее, застывшую в тени. Его глаза были не злыми. Они были... усталыми. И удивительно печальными.

— Я знал, что однажды кто-то придет, — тихо сказал он. Его голос был обычным человеческим голосом, самым нормальным звуком, который она слышала за последние годы. — Положи это. Ты не понимаешь, что делаешь.

Она не бросилась бежать. Не закричала. Она замерла, сжимая в кармане холодное стекло ампулы, как кинжал. Ее сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по стерильной комнате.

— Что я делаю? — ее голос прозвучал хрипло и непривычно громко. — Я пытаюсь спасти своих родителей. От вас. От этого... этого ада, который вы устроили.

Ученый (она почти была уверена, что он ученый) не позвал охрану. Он смотрел на нее с тем же странным, усталым сочувствием.
— Спасти? — он горько усмехнулся. — Ты принесла им в кармане не спасение, а смертельный приговор. Или хуже.

Он сделал шаг вперед, и она инстинктивно отпрянула.
— Послушай меня. «А-7» — это не антидот. Это катализатор. Он не нейтрализует «П-7», он запускает в организме цепную реакцию. Он не выводит яд. Он его сжигает. Вместе с тем, что от него осталось.

Он указал на отчет в ее дрожащей руке. — «Синдром отмены», о котором там написано? Это не просто ломка. Это то, что происходит, когда вещество резко покидает организм, который уже не может без него существовать. Мозг, годами находившийся в искусственно вызванном состоянии, не выдерживает. Он пытается перестроиться и... разрушается. «А-7» просто ускоряет этот процесс в сотни раз. Он не лечит. Он стирает. Окончательно и бесповоротно.

Ледяная волна ужаса накатила на нее. Ампула в кармане внезапно показалась раскаленным углем.
—Зачем? — прошептала она. — Зачем это все? Зачем травить людей? Зачем создавать этот ужасный спектакль с существами?

Ученый тяжело вздохнул, будто годы носил этот груз в себе.
— Изначально... изначально это должен был быть инструмент сдерживания. Для подавления паники в кризисных ситуациях. Легкая седация населения. Но потом они увидели потенциал. Полный контроль. Послушное, апатичное население, которое не задает вопросов, не бунтует, не требует перемен. А тех, кто проявляет волю... — он кивнул в сторону двери, где был тот мужчина, — ...или тех, кто увидел слишком много, просто стирают, превращая в пустые оболочки для самой грязной работы. А легенда о «существах» — идеальный способ объяснять любые «исчезновения» и держать всех в постоянном страхе.

Он посмотрел на нее прямо.
— Твои родители... они что-то увидели, да? Не вовремя оказались не в том месте. Их не должны были «стереть», их должны были просто «успокоить». Но доза была слишком большой. Они стали побочным эффектом системы, которую я помогал создавать.

В его глазах читалась неподдельная мука. Он был не просто винтиком в машине. Он был ее архитектором, который осознал чудовищность своего творения слишком поздно.

— Что же мне делать? — вырвалось у нее, голос срывался от отчаяния. — Они в лесу. Они уже начали меняться! Они чувствуют, они...

— Они проходят через естественную, медленную детоксикацию, — перебил он. — Это мучительно и опасно, но это единственный способ. Их мозг учится заново работать без яда. Это займет месяцы, может быть годы. «А-7» убьет их за часы. Выбрось это.

Он потянулся к одному из терминалов в углу комнаты, ввел сложный код.
— Есть кое-что другое. Протокол, который я разрабатывал втайне. Не антидот. Блокатор. Он не вылечивает, но блокирует рецепторы, отвечающие за усвоение «П-7». Он не вернет им прошлое, но он остановит дальнейшее повреждение и позволит мозгу восстановиться естественным путем. Это даст им шанс.

На экране замигал файл с пометкой «Проект: Возрождение». Он вставил маленький портативный накопитель и начал переносить данные.

— Почему вы помогаете мне? — спросила она, все еще не веря.

— Потому что я смотрю на тебя и вижу то, ради чего все это когда-то затевалось, — он не отрывал взгляда от экрана. — Жизнь. Волю. Способность бороться. Система должна была защищать это, а не уничтожать. Возьми это, — он протянул ей накопитель. — Здесь все данные. Формула блокатора, схема его синтеза из доступных компонентов. И... кое-что еще.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде читалась тень надежды.
— Здесь же доказательства. Все, что нужно, чтобы обрушить эту систему. Если ты решишься не просто спасти своих родителей, а спасти всех.

Вдали послышались шаги патруля. Ученый резко обернулся.
— Тебе нужно уходить. Сейчас же. Через вентиляционную шахту в углу. Она выведет тебя в старые тоннели.

Она схватила накопитель, ее пальцы сжались вокруг него.
— Идите со мной! — выдохнула она. — Вы можете помочь!

Он печально покачал головой.
— Мое место здесь. Чтобы замести следы. Чтобы дать тебе время. И чтобы в следующий раз, когда ты придешь, я мог открыть тебе дверь.

Он толкнул ее к вентиляционной решетке, которую уже откручивал. Шаги становились все ближе.

— Как вас зовут? — успеть спросить она.

— Доктор Миллер, — прозвучал ответ, прежде чем она скользнула в темный проход.

Решетка закрылась за ней с тихим щелчком, оставив ее в гулкой, пыльной темноте. В одной руке она сжимала накопитель с надеждой и правдой. В кармане — ампула со смертью, замаскированной под спасение.

Она не просто получила ответ. Она получила выбор. И войну.

***

Память — странная субстанция. Она не хранится аккуратными рядами, как ампулы в хранилище. Она — это обрывки ощущений: запах мокрого асфальта после вечернего «опрыскивания», давящая тишина школьного класса, где тридцать детей учились не кричать, и леденящий, склизкий страх, который проникал под кожу и оставался там навсегда.

Ее звали Алета. И ее самая ранняя, самая четкая память была не о материнской улыбке или отцовских объятиях. Это была память о звуке.

Она стояла на коленях на стуле у окна своей комнаты, прижав лоб к холодному стеклу. На улице был тот самый тихий, пасмурный вечер, когда серое небо сливалось с серыми стенами домов, и весь мир казался выкрашенным в цвет пепла. Она ждала отца. Он должен был вот-вот вернуться с работы.

И тогда она услышала Это. Сначала — далекий, пронзительный вой сирены. Не громкий и тревожный, а приглушенный, ползучий, словно его источник был под землей. По всему кварталу, один за другим, запищали датчики на запястьях. Тихие, синхронные звуки, похожие на электронное мурлыканье испуганных зверьков.

Лета не испугалась. Ее еще не научили бояться по-настоящему. Ее детский датчик, розовый и уродливый, тоже подал голос. Она с интересом посмотрела на него.

Затем началось движение. Люди не бежали. Они шли быстро, но их лица были застывшими масками. Никто не разговаривал. Слышен был только глухой, сливающийся в один поток топот сотен ног. И этот шепот. Тихий, прерывистый шепот, который шел отовсюду и ниоткуда одновременно: «Идут... Идут... Тихо... Идут».

Мать вбежала в комнату, ее глаза были огромными от страха. Она схватила Алету, прижала к себе так сильно, что девочке стало больно. Мамины пальцы дрожали. — Ничего, солнышко, ничего, — шептала она, но ее шепот был частью того всеобщего, испуганного гула. — Просто надо помолчать. Совсем чуть-чуть.

Она надела на Лету противогаз. Мир сузился до резинового запаха и скулящего звука собственного дыхания. Мать задернула шторы, погасила свет, и они сели на пол, в самый угол комнаты, прижавшись друг к другу.

И тут она услышала Их.

Сначала — гул. Низкий, вибрирующий, от которого дрожала мебель и дребезжало стекло в окнах. Потом — звук, который она потом, много лет спустя, пыталась описать. Не топот. Слишком влажный для этого. Слишком... множественный. Как если бы гигантская гусеница из плоти и кости ползла по мостовой. Скрежет, похожий на лязг огромных челюстей. И тихий, прерывистый свист, словно чье-то чудовищное, затравленное дыхание.

Она прижалась к матери, зажмурилась, но звуки от этого становились только громче, отчетливее, ужаснее. Она представляла Их. Не солдат. Нет. Она представляла огромные, покрытые склизкой чешуей тела, катящиеся по улицам. Множество слепых, молочно-белых глаз. Щупальца, волочащиеся по асфальту, оставляя за собой липкий, ядовитый след, тот самый «пар». Она чувствовала Их запах сквозь резину противогаза — сладковатый, гнилостный, как испорченное мясо.

Они были прямо за окном. Она слышала, как что-то тяжелое и шершавое скребет по стене их дома. Стекло задрожало сильнее.

Мать застыла, превратилась в статую. Ее дыхание в противогазе замерло. Алета почувствовала, как по ее спине текут слезы. Не от боли, а от абсолютного, всепоглощающего ужаса. Это был не страх смерти. Это был страх перед чем-то невообразимо чуждым, незнакомым, не-человеческим. Склизким.

И в этот момент, в самой гуще кошмара, она почувствовала нечто еще. Руку матери, которая сжала ее ладонь. Не для того, чтобы удержать, а для того, чтобы сказать: «Я здесь. Мы вместе». И сквозь общий, парализующий страх пробилась тоненькая ниточка чего-то другого. Хрупкого, но прочного. Единства.

Весь город, тысячи людей, сидели в это мгновение так же — в темноте, в тишине, прижавшись друг к другу, затаив дыхание. Они были разобщены страхом, но в самой своей основе, в этом примитивном, животном желании выжить, они были одним целым. Они были стаей, затаившейся от хищника.

Это длилось вечность. Потом звуки стали удаляться. Свист и скрежет затихли где-то в конце улицы. Датчик на ее запястье издал другой звук — тихий, успокаивающий звоночек. «Все чисто. Можно дышать».

Мать сорвала с нее противогаз и принялась судорожно обнимать, осыпать поцелуями, бормоча слова утешения. Но Лета не могла отвлечься. Она смотрела на окно, на серую полоску вечернего света под шторами.

Отец так и не пришел той ночью. Он вернулся утром — бледный, изможденный, пахнущий чем-то чужим и химическим. Он ничего не рассказывал. Он просто молча обнял их, и его руки тоже дрожали.

Именно тогда, в той холодной, темной комнате, для маленькой Алеты мир окончательно разделился на «до» и «после». «До» — это было смутное, солнечное пятно раннего детства. «После» — это был холодный, пасмурный мир, пропитанный тихим шепотом и склизким страхом, мир, где самое безопасное место было в углу, с закрытыми глазами, и где самое страшное могло приползти прямо к твоему дому, дыша прерывисто и громко скребя по стенам.

Она научилась бояться. Не как взрослые, которые боялись осознанно. Она боялась телом, кожей, нервами. Этот страх стал фундаментом ее реальности. Правдой, в которой не сомневались.

И лишь много лет спустя, глядя на красные точки на карте своего датчика, она задастся вопросом: а могла ли детская фантазия, подпитанная всеобщей истерией, создать такой яркий, такой детальный и такой по-настоящему отвратительный звук?

***

Темнота вентиляционной шахты была абсолютной и гнетущей. Алета двигалась на ощупь, отталкиваясь от холодных, липких от влаги стен. В ушах еще стоял спокойный, уставший голос доктора Миллера, а в кармане смертельно тяжелым грузом лежали и накопитель, и ампула-обманка.

Она выползла через решетку в заброшенный тоннель метро. Застоявшийся воздух пах ржавчиной и плесенью. Здесь ее датчик снова умолк, показывая блаженную, святую пустоту. Она прислонилась к холодной бетонной стене, стараясь перевести дух. Дрожь в руках постепенно стихала, сменяясь ледяной, кристальной ясностью.

Она достала ампулу «А-7». Стекло было холодным и гладким. Катализатор. Стиратель. Она с силой швырнула ее в темноту. Хрустальный звон разбившегося стекла прозвучал как выстрел, эхом разнесясь по пустым тоннелям. Она только что избавилась от смерти своих родителей.

Затем ее пальцы сомкнулись вокруг накопителя. Проект «Возрождение». Блокатор. Доказательства. Это была не просто информация. Это была искра. Та самая, что она когда-то увидела в глазах матери.

Путь обратно в лес был сном наяву. Она шла, не чувствуя под ногами земли, ее сознание было там, в сером здании Медцентра, с человеком, который смотрел на нее не как на нарушителя, а как на надежду. Она обходила патрули с автоматизмом, которого сама от себя не ожидала. Она была уже не просто Лета. Она была носителем. Носителем правды, которая могла либо исцелить, либо сжечь дотла все, что она знала.

Лес встретил ее привычной, живой тишиной. Воздух, чистый и резкий после городской ядовитой сладости, обжег легкие. Она почти бежала к своей лачуге, сердце колотясь в унисон с мыслью: «Я успела? Они живы?»

Она отодвинула маскировочный щит и замерла на пороге.

Отец сидел у потухшего камина. Он не просто сидел — он держал в руках старую кружку и смотрел на нее. Не сквозь нее. На нее. Его взгляд был мутным, неуверенным, но в нем была попытка. Попытка узнать, понять, соединить образ с чем-то внутри.

Мать лежала на подстилке из шкур. Ее глаза были открыты, и по щекам из них медленно текли слезы. Беззвучно, без судорожных рыданий. Просто тихие, бесконечные слезы, как дождь по стеклу. Она чувствовала. Она чувствовала боль, тоску, беспомощность — все то, от чего ее годами защищал химический барьер.

Они не выздоравливали. Они страдали. Проходили через ту самую мучительную ломку, о которой говорил Миллер. Естественный путь. Единственный путь.

Алета медленно подошла и опустилась перед ними на колени. Она взяла руку отца. Его пальцы дрогнули, слабо попытались сомкнуться вокруг ее ладони. — Я вернулась, — прошептала она. — Я нашла кое-что. Способ помочь.

Она посмотрела на накопитель в своей другой руке. Формула блокатора. Ее можно было синтезировать из растений, которые она узнавала в лесу. Это давало шанс остановить страдания, дать их мозгам возможность восстановиться без этой адской боли.

А потом были доказательства. Планы системы. Все, что нужно, чтобы обрушить стену лжи.

Она вышла из лачуги и поднялась на небольшой холм, с которого открывался вид на долину. Вдалеке, за стеной деревьев, лежал Город. Тихий, серый, послушный. Мир, построенный на страхе ее детства. Мир, отравивший ее родителей.

Там, в своих домах, сидели тысячи таких же, как она когда-то, — напуганные дети, ждущие воя сирен. Там ходили патрули в масках. Там в своем кабинете остался доктор Миллер, ожидая, даст ли она о себе знать.

В руке она сжимала накопитель. Крошечный кусочек кремния, который весил больше всей ее прежней жизни.

Она могла остаться здесь. Спрятаться. Вылечить родителей. Построить жизнь в тишине леса, вдали от кошмара.

Она могла пойти назад.

Ветер донес до нее знакомый, сладковатый запах — предвестник вечерней «вспышки». Скоро по улицам поползут «существа», а люди в ужасе замрут, закрыв глаза.

Алета глубоко вдохнула холодный, чистый воздух и посмотрела на темнеющее небо. Выбор был сделан. Еще в тот миг, когда она решилась украсть родителей. Еще в тот день, когда впервые усомнилась.

Она не была просто Летой. Она была носителем.

И она знала, что делать дальше.