глава 3: Шрамы и Предчувствие Возвращения (1993-1995)
Годы с 1993 по 1995 пролетели на одном дыхании, но для меня они были скорее затяжным марафоном, чем беззаботным бегом. Я уже не была той растерянной девчонкой, что приехала в Москву, прячась от призраков прошлого. Теперь я была Александрой Шишининой, студенткой медицинского, чье имя уже знали преподаватели, а коллеги по группе обращались за советом. Мои оценки были идеальными, одними из лучших, а желание спасать жизни горело во мне ярче с каждым днём.
Учёба стала моей стихией, моей главной зависимостью. Я буквально жила в стенах университета и больничных корпусов. Просиживала ночи в анатомичке, изучая каждую косточку, каждый нерв, представляя, как эти знания пригодятся мне в будущем. Заучивала сложнейшие латинские термины до полного изнеможения. Каждая лекция, каждое практическое занятие были для меня не рутиной, а откровением. Я была жадной до знаний, поглощала их, как голодный зверь, пытаясь заполнить ими пустоту, которая зияла внутри. Быть врачом – это был не просто выбор профессии, это был мой новый смысл, моя отдушина, мой способ искупления.
Мой бойкий характер и упорство не остались незамеченными. На первом же курсе, на практических занятиях по общей хирургии, где мы лишь ассистировали, а иногда и вовсе просто наблюдали, я всегда рвалась отвечать на поставленные вопросы. В отличие от многих одногруппников, которые бледнели при виде крови или терялись в экстренных ситуациях, я сохраняла полное хладнокровие. Мои руки теперь с такой же точностью накладывали швы на манекенах, делали перевязки, а под строгим, но одобряющим присмотром старших врачей – даже ассистировали на мелких операциях. Профессора, поначалу настороженно относившиеся к моей излишней напористости, быстро поняли, что это не заносчивость, а отвага и желание стать по правде настоящим врачом. Я оказалась прирожденным хирургом. Способность к быстрому анализу ситуации, стальные нервы, готовность принимать решения в критических ситуациях – всё это, что когда-то было нужно на улицах Казани, теперь помогало мне в операционной. Теперь моя эмпатия проявлялась не в лишних словах утешения, а в сосредоточенности, в желании сделать всё возможное для пациента, в стремлении дойти до сути проблемы и найти наилучшее решение.
Однажды, во время ночного дежурства в приемном покое, привезли молодого парня с тяжёлой черепно-мозговой травмой после драки. Он потерял много крови, его состояние ухудшалось на глазах, каждая секунда была на счету. Врачи действовали быстро, но я видела, как напряжены их лица, как мелькают нотки паники. Опытный ассистент, который должен был подавать инструменты, вдруг побледнел и чуть не выронил зажим. Время остановилось. Секунды казались вечностью.
— Я могу, — твердо сказала я, шагнув вперед, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Мой голос прозвучал удивительно спокойно.
Дежурный хирург, доктор Сергеев, взглянул на меня, на мою решимость, и после короткого мгновения колебания, кивнул. Его глаза, уставшие от бессонных ночей, прочитали в моих глазах не просто желание помочь, а храбрость, которая в тот момент была важнее опыта. Следующие часы пролетели как в тумане. Я работала четко, сосредоточенно, следуя всем указаниям доктора Сергеева, но при этом чувствуя каждое движение своих рук, каждую каплю пота, стекающую по вискам. Я подавала инструменты с точностью до миллиметра, держала отсос, ассистировала при наложении швов. Когда всё было позади, и парень, наконец, стабилизировался, его пульс выровнялся, я вышла из операционной, мокрая от пота, но с чувством невероятного триумфа. Впервые я почувствовала, что действительно спасла чью-то жизнь, не в теории, а на практике. Мои навыки, мои знания – они были важны. Я была важна. Доктор Сергеев коротко кивнул мне, и в его взгляде читалось уважение – больше, чем могли сказать любые слова.
Однако, несмотря на внешнее благополучие и успехи, внутренние шрамы никуда не делись. Они лишь глубже спрятались под слоями новой жизни, под толщей медицинских терминов и больничных стен. Они были подобны фантомным болям – невидимые, но постоянно напоминающие о себе. Иногда, чаще всего по ночам, когда усталость наваливалась особенно сильно, а мысли теряли свою чёткость, меня накрывали воспоминания. Это были не просто обрывки, а целые картины: вот мы вчетвером – я, Костя, Кит и Молот – смеемся над какой-то глупостью, сидя на старых гаражах, глядя на закат. Вот его рука ложится на мою поясницу, когда мы идем по улице. А вот его глаза, полные решимости и любви, когда он смотрит на меня в самый последний раз, перед тем, как... Нет. Я тут же обрывала мысль, не позволяя ей завершиться.
Я часто просыпалась от этих снов, в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем. Сжимала руку в кулак, чувствуя холод и тяжесть помолвочного кольца, его острые грани, которые, казалось, врезались в кожу. Могла ли я его забыть? Могла ли двигаться дальше, когда часть моей души осталась там, в Казани, с ним? Чем больше я преуспевала в Москве, тем острее ощущалась эта внутренняя пустота, которую не могли заполнить никакие дипломы и спасенные жизни. Я научилась быть сильной, но эта сила была лишь оболочкой. Внутри я оставалась той же Шишкой, что когда-то плакала над тетрадкой в своей комнате.
Я по-прежнему избегала близких отношений. Мои однокурсники, а потом и молодые врачи, пытались ухаживать, приглашали на свидания. Я вежливо, но твердо отказывала. Как я могла подпустить кого-то к себе, если моё сердце было навеки отдано другому? Я знала, что это несправедливо по отношению к другим людям, но не могла ничего поделать. Моя эмоциональная броня была непробиваема.
------------------------------------------------------------------
Приближался август 1995 года. Семь лет с того дня, как я покинула Казань. И ровно семь лет со дня смерти мамы. Эта дата всегда была для меня рубежом, точкой отсчета. За эти годы я стала другим человеком внешне: успешная студентка, врач, уверенная в себе, закалённая Москвой. Но часть меня отчаянно цеплялась за прошлое, не отпуская. Мысли об отце, Шишинине Александре Александровиче, становились всё настойчивее. Как он там один? Мы часто созванивались, но это никогда не заменит оживляющие встречи, крепкие обьятия отца и дочери, искренние слова поддержки, в которых мы нуждаемся.
Ощущение незавершённости, несправедливости, невысказанных слов давило всё сильнее. Я должна была увидеть отца, сходить к маме на кладбище. И, возможно, наконец, разобраться с тем, что осталось позади, что не давало мне покоя все эти годы. Решение пришло внезапно, но неотвратимо. Я просто знала, что должна это сделать. Билеты на поезд до Казани были куплены без лишних раздумий, одним импульсивным движением, которое, возможно, было самым смелым за все эти семь лет. Я ехала к отцу, не зная, что там, в Казани, меня уже ждет что-то гораздо большее, чем просто семейные воспоминания и больные призраки прошлого. Меня ждала разгадка.