глава 2: Новая Рутина (1991-1993)
Первый год в Москве был похож на затяжную операцию, которую я проводила над самой собой. Каждый день – это новый разрез, новая рана, которую нужно было залатать, чтобы просто выжить. Москва 1991-го, а затем и последующих двух лет, была огромным, шумным организмом, который жил по своим, не всегда понятным правилам. Перестройка ещё витала в воздухе, но уже чувствовалось приближение дикого, непредсказуемого времени. Дефицит не исчез, а скорее преобразился, появились первые кооперативы, ларьки, но и криминал расцветал буйным цветом. Я видела это из окон троллейбусов, в очередях, в лицах людей. Но все эти изменения были фоном, на котором разворачивалась моя личная борьба.
------------------------------------------------------------------
Моей главной анестезией стала учёба. Я нырнула в неё с головой, пропадая в библиотеках до закрытия, сидя над учебниками до рассвета. Когда я приехала, до вступительных экзаменов оставалось всего несколько месяцев. Я знала, что шансов мало – огромный конкурс, мало связей, и я, девчонка из Казани, с весьма "уличным" прошлым. Но отступать я не привыкла. Мой бойкий характер, который когда-то проявлялся в уличных драках, теперь находил выход в упорстве и настойчивости. Я занималась по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, зубрила химию, биологию, русский. Мой мозг, привыкший быстро анализировать ситуации на улице, теперь с такой же скоростью усваивал латынь и анатомию. В конце концов, я поступила. С не самыми блестящими баллами, но я была внутри. В Первом Московском государственном медицинском университете имени И. М. Сеченова. Моя мечта начинала обретать форму.
Моя комната в коммуналке оставалась крошечным островком стабильности. Двенадцать квадратных метров, окно во двор-колодец, старые, протёртые до дыр обои и запах чужих жизней, пропитавший стены. Соседи – шумная семья с двумя детьми, ворчливая старуха, студент-заочник – были постоянным фоном моего существования. Я научилась игнорировать их ссоры, привыкла к вечно занятой кухне и вечному запаху борща, жареной картошки и дешёвых сигарет. Главное было то, что здесь я была просто студенткой Сашей, а не Шишкой из Казани, чьё прошлое было окутано мрачными , и не только, тенями. Я купила скромный диван-кровать, небольшой стол и пару полок для книг. Это было всё, что мне нужно. Мой минимализм был не от бедности, а от желания не привязываться ни к чему материальному.
Финансовая сторона была постоянной головной болью. Денег, присылаемых отцом, хватало только на оплату комнаты и еду. Стипендия была мизерной. Поэтому я продолжала искать любую возможность подработать: мыла полы в какой-то конторе по ночам, клеила объявления, разгружала овощи на рынке. Однажды даже пробовала продавать газеты на улице, но быстро поняла, что это не моё. Физическая усталость была моим лучшим союзником. Она не давала мне думать, не оставляла сил для самокопания. Возвращаясь с работы или учёбы, я просто падала на кровать, и сон, тяжёлый и без сновидений, накрывал меня мгновенно.
Учёба была настоящим испытанием. Требования – жесточайшие. Медицина не прощала ошибок. Моё упорство и настойчивость проявлялись на каждом шагу. Я спорила с преподавателями, если была уверена в своей правоте, доказывала свою точку зрения, не боясь показаться выскочкой. Однажды на занятии по анатомии профессор, известный своей строгостью, задал вопрос, на который никто не знал ответа. Я, набравшись смелости, предложила свою версию, основанную не только на учебнике, но и на собственном логическом мышлении, к которому я привыкла ещё на улицах. Профессор удивлённо поднял бровь, потом кивнул: "Интересно. Девушка, а вы не так безнадежны, как кажетесь." Мои однокурсники сначала сторонились меня, считая странной или выскочкой, потом начали уважать. Некоторые даже пытались подружиться, но я держалась на расстоянии. Дружба – это ответственность, а я не могла позволить себе снова привязаться к кому-либо слишком сильно. Мой круг общения был ограничен парой таких же «ботаников», как я, и несколькими хорошими девушками, с которыми мы вместе просиживали ночи над конспектами, обменивались редкими, чисто академическими фразами и изредка выходили прогуляться.
Я была как стальной прут, который закалялся в огне. Москва и медицинский институт были этим огнем. Каждая трудность, каждое испытание делали меня жестче, сильнее, самостоятельнее. Я училась полагаться только на себя, доверять только своему уму и своим рукам. Эмоции? Эмоции были роскошью, которую я не могла себе позволить. Я училась их прятать глубоко внутри, запирать на все замки. Моя эмпатия, которая потом станет одной из главных черт в моей врачебной практике, проявлялась не в лишних словах, а в сосредоточенности, в желании дойти до сути проблемы, чтобы её решить.
Но полностью отгородиться от прошлого не удавалось. По ночам, когда усталость наваливалась особенно сильно, а вокруг стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь храпом соседа или скрипом старых полов, мои пальцы невольно нащупывали помолвочное кольцо. Я вглядывалась в тусклый блеск золота, и перед глазами вспыхивали его глаза. Костины. Его усмешка, его сильные руки, его голос, который до сих пор отзывался эхом в самых потаённых уголках моей души. И Айгуль. Её смех, её тревожный взгляд. Иногда снились сны – неясные, обрывочные, но всегда наполненные чувством тревоги и потери. Просыпаясь, я чувствовала эту боль, острую, жгучую, но тут же захлопывала эту дверь. Нет. Сейчас нельзя. Нужно учиться. Нужно жить.
Москва жила своей жизнью, бурлила, менялась, втягивая меня в свой водоворот. Рынки становились всё более оживлёнными, появлялись первые кооперативные магазины с невиданными товарами, а по телевизору крутили рекламу и зарубежные клипы. Это был новый мир, и я, пока что, была в нём чужаком. Я строила себя заново, кирпичик за кирпичиком, стараясь создать идеальный щит, который защитит меня от любой боли. Казанская Шишка умирала, а московская Александра, будущий хирург, рождалась. И я знала, что этот процесс необратим.