Побег
В гостиной горел свет. Падающие на окна тени заставляли отдернуть руку каждый раз, когда я дотрагивалась до сломанной ручки двери. Я попросила Эрика остаться у машины, чтобы его беспардонное появление в доме не разгневало Алика, а сама слышала, как он торопил меня зайти.
Это заняло бы не больше минуты. Мне нужно было зайти, забрать сумку с вещами, которую я заранее попросила собрать Люси, картины, попрощаться со всеми и уйти. Больше всего на свете мне не хотелось сбегать как крыса, словно я совершила незаконный или безнравственный поступок. Я представляла, как обниму каждого в доме и с улыбкой на лице выйду на улицу. И именно с таким позитивным настроем я оттолкнула дверь и ступила в прихожую, которую вела в коридор аллея, усеянная разорванными картинами и сломанными рамками.
Три года трудов оказались скомканы в мусорную груду. Моя душа... Вся моя жизнь оказалась скомкана в мусорную груду посреди прогнивающего дома. Казалось, что из меня высосали силы, и я чуть не упала в оборок на острые торчащие деревяшки.
Просто представьте, боже... Представьте, что я могла чувствовать, стоя перед своим разбитым отражением. Опустошение.... А потом гневную ненависть, которую могла породить только самая злостная обида.
Я подняла взгляд, и передо мной выросла Ева, которая все это время стояла в другом конце коридора и что-то несвязно объясняла.
- Что? – Спросила я отвлеченно, не имея желания открывать рот.
- Я пыталась его остановить, честное слово, - продолжила она испуганно, - но он сказал, что переломает мне пальцы, если я дотронусь до твоих картин. Но я пыталась, честно... Все пытались...
- Почему ты прячешь руку? – Заметила я.
- Я не прячу.
- Вытяни ее.
- Зачем?
- Вытяни вперед свою чертову руку.
Сине-зеленое пятно, тянущееся между кистью и локтем, как омерзительный паразит заполз в душу, с треском ударил по сознанию и привел, наконец, в чувства.
- Он что... Он...
Злость заполнила каждую клетку моего тела, и я так сильно впилась ногтями в ладонь, что впервые почувствовала теплое прикосновение крови.
- Нет, он... это не папа, нет. Точнее... К нам приходила учительница... Она все рассказала... А потом...Я пыталась остановить его рвать твои картины, но... он... он просто хотел отвести меня в сторону... Это моя вина.
Я взялась за голову и вновь обессиленно опустила руки. Все происходило как-то спонтанно и насильно. Не помню даже, сколько чувств я испытала за пару минут.
- А Люси? – Спросила я.
Она поспешно покачала головой.
- А маму? – С трудом выдавила я, зная наперед ответ.
Ева еле заметно кивнула, опустив подбородок к груди.
Она чувствовала себя виноватой, что не смогла сохранить картины. Но единственным человеком, на котором лежала несметная вина за все случившееся, была только я. Оправдывала ли моя цель эти средства? Оправдывала ли она меня? «Черт возьми, что я натворила?!», - думала я, - «что я натворила?!»
- Что посеешь, то и пожнешь, - говорил мне Кевин.
- Неужели я сеяла ненависть?
Вниз спустилась Люси. Измотанная, вялая с уставшим взглядом. Остановилась посреди лестницы и молча выразила сожаление, бросив взгляд на груду мусора.
Я бесстрастно прошла мимо своих картин, точнее – того, что от них осталось, и зашла в гостиную, где меня встретило пустое лицо Алика. Он прервался от телевизора и окутал меня вниманием, которое я и не думала заслужить. А через секунду в проеме появилась Ив, удивленно приоткрывшая рот и стягивающая вниз рукава кофты, так что они закрывали все до середины морщинистых пальцев. Все сохраняли молчание, пока Алик не отбросил пульт и не откинулся на спинку дивана.
- Как тебе дорожка в коридоре? – Спросил он, омерзительно скривив губы в усмешке.
- Оригинально, - бросила я небрежно.
- Я знал, что тебе понравится.
- И как давно она там?
- Сразу, как ты ушла. Знал, что ты придешь. Еще бы ты не пришла за своими картинами. Ты же с ума от них сходишь.
Если бы у меня в руках был пистолет, я бы спустила курок без промедления. Тогда вы наверняка поняли бы всю глубину моего отчаяния. Но я стояла с пустыми руками и внимала его язвительному бормотанию, не желая ни говорить, ни смотреть, ни слушать, ни дышать, ни существовать вообще.
- Зачем ты это сделал?
- Я тебя предупреждал, чтобы ты не переходила черту. В этом доме хозяин все еще я, и вы не должны наглеть и думать, будто у вас есть какие-то права. Так что уноси все это на помойку и марш в комнату. Завтра поедешь в магазин, я уговорил твою кузину принять тебя обратно, раз уж у тебя не получается найти работу в двадцать лет. Или ты не за этим пришла? – Добавил он, обдумывая в голове, что я могла ответить ему.
- Да, - начала я спокойно, - я вернулась, потому что не буду никуда поступать.
- Что ты сказала? Мне не послышалось? – Он обратился к сидящей рядом Ив, находя это забавным. - Неужели я услышал первую здравую мысль за двадцать лет? Знал бы, сразу разорвал бы все.
Я поднялась в комнату, отложила сумку с вещами в угол, написала Эрику о том, что произошло, открыла окно, чтобы проветрить помещение, и с улыбкой на лице посмотрела на твоих сестер, хвостиком тянущихся за мной. Такие искренне обеспокоенные лица. Такая чистая, незапятнанная наивность. Удивление. Недоумение. Радость. Пока я стелила постель, рассказывала им, как провела три райские недели с Эриком, описала им свои первые впечатления от моря и вновь пообещала отвезти их на берег. Они на самом деле не слушали меня. По их выражению лица было понятно, что в голове велась борьба за поиск причины, побудившей меня остаться. И каждая из них видела причиной себя. Кроме Мии. Она только жадно цеплялась за мои руки и ноги, стоило мне отойти хотя бы на шаг.
Я приготовила легкий ужин. Мы пообедали под шум орущего в гостиной телевизора. Чуть позже заварила чай, за которым мы с Евой и Люси обсудили уйму интересных вещей, названия которых я не помню, но отчетливо помню испытанные эмоции при разговоре. Приготовила постель, уложила всех, приняла душ и легла сама.
С Ив я не обмолвилась и словом. Даже не поднимала на нее взгляда, чтобы случайно не поймать в голубых глазах что-либо, что точно зацепило бы меня и заставило пожалеть о том самом вечере. Что я чувствовала к ней? Не знаю. Наверное, ничего. Ни положительного, ни негативного во мне не осталось. Я была опустошена. Без прикрас и чрезмерной сентиментальности. Отсутствие чувств – худшее, что может произойти с человеком.
Перед сном я выключила все будильники, пожелала всем спокойной ночи и закрыла глаза.
В 4:45 под открытым окном раздался шум подъезжающей машины. Я встала, разбудила девочек и попросила их одеться как можно быстрее, захватив с собой пару важных вещей. В одной руке у меня была сумка, а другой я держала крохотную Мию. Мы осторожно вышли в коридор и застыли перед лестницей. Три человека должны были спуститься так, чтобы ни одна дощечка не заскрипела ни на герц. Пришлось двигаться у края перил с черепашьей скоростью. Сначала спустилась я с Мией на руках, затем Люси, а за ней шла Ева. И когда она дошла до самой опасной зоны, из гостиной донесся храп Алика, сбивший ее внимание, отчего она дернулась и последний метр до самого пола с грохотом пронеслась сидя. Мы застыли в ожидании скрипа дивана и шума поднимающейся туши Алика. Но тишина прерывалась лишь его неслышным храпом и рычанием мотора. Пройти коридор за долю секунды ничего не стоило. Выйти из дома и полной грудью вдохнуть утренний свежий воздух было превеликим наслаждением. Я усадила девочек в машину, и мы тронулись в сторону пригорода.
Пока мы ехали, в машине царила абсолютная тишина. Я решилась на то, что ни один человек в здравом уме не смог бы совершить. Я увезла несовершеннолетних детей без ведома родителей. И любой писк, любое случайно брошенное слово или даже любой томный вздох могли заставить меня передумать и развернуться.
Я понимала, что делала все правильно. Понимала, что это был единственный выход избавить девочек от нескончаемой жестокости в физическом и моральном плане. Но, черт возьми, как же мне тогда было страшно... Сохраняя на лице строгую уверенность и мнимое бесстрашие, я молча убедила сестер успокоиться и поспать, пока мы выезжали из города. Но сама была на грани нервного срыва. Я слушала биение собственного сердца, которое мысленно просило Эрика давить на газ, словно Алик уже гнался за нами на всех скоростях. Я держала его за руку, сжимая пальцы от страха и тревоги, дергала ногой и до крови кусала губы. Облегчение и свобода, которые должны были подкожно заполнить меня, обернулись в тревожное сомнение в собственной адекватности. И только Эрик, поддерживающий мое решение, удерживал меня на краю пропасти, не позволяя упасть.
Через два часа мы добрались до нужного дома. Навстречу вышла бабушка, крепко затягивая пояс халата. Когда я увидела ее родное лицо, мне стало намного легче, словно я снова оказалась в далеком детстве, где меня не заботили никакие проблемы, помимо бездомных кошек, и где все вокруг казалось до смеха просто и прекрасно.
- Прости, что пришлось втянуть тебя в это дело, - сказала я бабушке, когда Эрик с дедушкой отошли покурить.
Мы сидели на кухне, типичной для любой пожилой пары. Дома таких людей веют какой-то одинокой сыростью, словно мебель и стены невольно сгнивают от нехватки людского внимания. Большая часть дома не использовалась вообще и сохраняла свой прежний вид, старея только изнутри. Гостиная была скоплением крупных сервантов и шкафчиков из красного дерева, с которых сползал лак, но которые успешно держались под тяжелыми хрустальными посудинами. Крохотный диван еле умещал трех человек, поэтому засыпающим Еве и Мии пришлось потрудиться, чтобы лечь с вытянутыми ногами. Кухня же была сквозь пропитана запахами всех приготовленных блюд, такими едкими и стойкими, что ни одно проветривание не спасло бы ситуацию. Окно пряталось за толщей нескольких тканей тюля и занавесок. Холодильник дребезжал чересчур громко, поэтому приходилось навострить уши, чтобы слышать речь собеседника. Но ощущалось все довольно уютно. Детство – самое уютное место в мире.
- Мне нужно было что-то сделать, увезти их оттуда, - продолжила я, - и я просто не знала куда ехать, кроме как не сюда.
- Не переживай, Грейс, все обойдется.
- Я боюсь, что он подаст заявление в полицию.
- Ты что же, не знаешь своего отца? Он ни за что не обнародует тот факт, что от него убежали его дочки, иначе придется объясняться, а врать он не умеет, особенно, когда пьян. Не переживай, съезди, сдай экзамены, а потом и будем думать об остальном. А за девочек не волнуйся. Мы прекрасно проведем время, - она грустно вздохнула, посмотрев в гостиную, - будем возмещать потерянное время.
- Бабуль, я так и не поняла, почему ты вдруг перестала приезжать? Почему мы перестали общаться?
- Ох, Грейс, все это очень сложно...
- Бабуль, я не ребенок и имею прав знать, из-за чего или из-за кого я внезапно лишилась бабушки.
Она грустно оглядела помятую салфетку в руках. Мои слова ее задели, но у меня не было времени обдумывать каждую мысль, поэтому я говорила, как есть.
- Твоя мама... Ей было всего девятнадцать лет, когда она забеременела тобой...
- Нами с Кевином, - поправила я.
Она подняла на меня встревоженный, но понимающий взгляд и снова опустила голову.
- Больше всего на свете она боялась общественного мнения. Я помню, пыталась объяснить ей, что оно не так важно и что свое собственное мнение должно быть первостепенным, но все в пустую. Убеждать ее следовать своим желаниям нежели советам подруг и друзей было бесполезно. И когда она узнала, что беременна, единственной мыслью, которая проскочила в ее недалекой голове, было «лишь бы никто не узнал».
- Но почему?
Она недолго помолчала, бегающим взглядом ища на столе правильные слова.
- Она не была замужем.
Меня это не удивило только потому, что я в какой-то степени догадывалась, что была не желанным ребенком и наглым образом вторглась в ее юношеские планы. Один только ее равнодушный взгляд, провожающий «меня» под поезд, говорил, даже кричал об истинном отношении ко мне и к моей жизни. Ей ничего не стоила бы моя смерть. И я свыклась с этим удручающим фактов в раннем возрасте. Поэтому, не изобразив на лице должного изумления, я кивнула, намекая продолжить.
- Внебрачный ребенок не сулил ничего хорошего, по ее мнению, поэтому, когда твой отец от безысходности сделал ей предложение, она тут же побежала покупать подвенечное платье. Я просила ее не делать таких поспешных решений, но разве она слушала? Поэтому на свадьбу, которая состоялась через три недели, я пришла в черном, потому что знала, что она его не любила и делала все только ради сохранения «достоинства».
- Почему он сделал предложение от безысходности?
- Его заставил покойный отец. У них были очень натянутые отношения, если честно.
- В каком смысле?
- Его отец был художником. Он никогда не участвовал в жизни своего сына, появлялся иногда, раздавал приказы как в армии и снова поднимался на свой чердак. Провел там всю жизнь до самой смерти. Особых подробностей я не знаю, но точно уверена, что Алик ненавидел его всем своим сердцем.
Поэтому он повторял его судьбу, пропитывая своих детей такой же ненавистью, подумала я.
- Но худшее ждало впереди. Я не берусь судить их образ жизни, их взгляды и отношения, когда она забеременела Евой, я всерьез задумалась, хватит ли денег прокормить трех детей, учитывая, что к тому моменту они успели погрязнуть в долгах и кредитах. Но стоило мне заговорить на эту тему, как она тут же злилась и отмахивалась. Когда вы переехали, я подумала, что жизнь начнет налаживаться, Алик возьмется за ум и сможет превратить эту старую кондитерскую во что-то прибыльное, а Ив займется вашим воспитанием. Но потом я узнаю, что она снова беременна. Причем не от большого желания, а потому что ей хотелось сына, чтобы чувствовать себя полноценной матерью. Услышав это, я повесила трубку, не желая больше иметь с ней и ее мужем ничего общего. Рожать детей, потому что надо? Это шутка такая? Если она уверяла меня, что сумеет вырасти четверых детей на черством хлебе, то я не смела вмешиваться. А после пятого ребенка эта история превратилась в ужасную, пошлую комедию, от которой хотелось только плакать и плакать. Я не захотела видеть ее лицо, но очень часто просила привезти вас ко мне или отпустить одних. Но она заявляла, что после такого «предательства» я не имела права называться вашей бабушкой. – Она недолго помолчала и снова продолжила. - То, как она воспитывала вас, как растила, как относилась к вам, то, какой паршивой она была матерью, доводили меня до слез. И бывало я садилась за этим столом с кружкой чая и плакала в надежде, что хотя бы мои слезы смогут помочь вам.
Я взяла бабушку за дрожащую морщинистую руку, сожалея, что она не смогла заменить мне мать. Что никто не смог заменить мне мать и заполнить пустоту в паззле.
- Мы с тобой очень похожи, - сказала она, - и поэтому я никогда не буду осуждать тебя за то, что ты сделала.
- Бабуль, я тебя прошу, - прошептала я сквозь слезы, - если он приедет, не позволь ему забрать их. Они - все, что у меня есть.
Мы не стали долго задерживаться, чтобы успеть к началу вступительных экзаменов. Я выпила в ванной несколько успокоительных, попрощалась со всеми и вышла на улицу, где в машине меня ждал Эрик.
- Грейс, - остановила меня Люси и подошла почти вплотную, - я хотела извиниться перед тобой.
- За что?
- За то, что вела себя капризно и наивно и за то, что не верила тебе. Мне правда жаль, просто...
Я видела, как тяжело ей было говорить, поэтому не стала настаивать, крепко обняла, словно прощалась навсегда, и села в машину.