***
Эрик настойчиво предлагал поехать в полицию, но я наотрез отказывалась вмешивать в мою личную жизнь кого-либо, кто в нее не входил. Хватило того презрительного взгляда врачей. Поэтому он нервно постукивал по рулю и сигналил на каждом светофоре, периодически бросая на меня виноватый взгляд, словно извиняясь, что не смог предотвратить того, чего не ожидал никто, включая самого Алика. Я знала, что его сжирали муки совести в ту минуту, и, представляя, что он мог отрываться на Ив и девочках, впадала в уныние. Но я старалась выбрасывать эти мысли из головы, хоть это почти не получалось. Нам свойственно представлять самые худшие ситуации, в которые мы можем попасть, надеясь, что, испытав их мысленно, никогда не столкнемся с ними в реальности.
После шумной вечерней суматохи города, громкой музыки и эхо кричащих голосов в голове зайти в тихую квартиру Эрика и обессиленно опуститься на прохладный пол в прихожей оказалось приятнее, чем я думала.
- Все хорошо?
Он спустился на корточки, опершись об мои колени, и я так незаметно прильнула к его груди, что невольно притянула к себе и опустила сесть рядом.
- Знаешь, мы бы могли сесть на диване, - усмехнулся он, - там должно быть уютнее.
- Ты ничего не смыслишь в уюте, - промычала я усталым голосом.
- Правда?
- Конечно. Но ничего, я возьмусь за тебя и все исправлю.
- Очень благородно с твоей стороны.
- Я решила податься в меценаты.
- Как Гертруда Стайн?
- Да, ты только представь, - я сонно подняла голову с его плеча, не открывая глаз, и восторженно продолжила, - я заработаю целое состояние на своих картинах, а затем стану новой «крестной авангарда» и буду служить творчеству до конца своих дней.
- Слишком романтично.
- Ох, ты как Кевин.
Я откинулась от него в сторону и посмотрела на свою пыльную обувь.
- Кто такой Кевин?
- Мой брат-близнец.
- Не знал, что у тебя есть брат-близнец.
- Он умер.
Как и полагается, после этих слов он как-то неловко помялся на месте и молча оглядел мое перекошенное усталостью лицо.
- Наверное, пора все рассказать, - сказала я как будто не ему, а нависающей над нами пустоте.
- Хочешь какао?
Я кивнула.
Пока он готовил, я по нескольку раз обошла квартиру, изучая каждый крохотный уголок. Вся квартира пестрила разноцветными оттенками, выделяя по большей части темно-зеленые и серые тона, разбавленные теплыми красным и оранжевым. Каждая плоская поверхность была испещрена разнообразными атрибутами быта, статуэтками, вазами с цветами, декоративными тарелками, фруктами и фигурками животных. Их было так много, что, казалось, они и заполняли созданную отсутствием большого количества мебели пустоту. Стен в ней не было совсем, не считая отдельную ванную комнату. Напоминало студию, в которой «комнаты» разграничивались мебелью: зона кухни, зона столовой, зона отдыха и рабочая зона в самом углу квартиры у панорамного окна, открывающего сногсшибательный вид на ночной город. У стены, стоял новенький мольберт, перед ним – небольшая табуретка, на которой были горой разложены несколько упаковок красок, а рядом – двухъярусный шкафчик, в котором, скорее всего, можно было найти остальную часть инструментов. К удивлению, картин в квартире я вообще не нашла, а одна из стен была заполнена книжными полками, прогибающимися под тяжестью томов.
- Ты здесь пишешь? – Спросила я, когда он протянул мне теплую кружку какао, и мы устроились на мягком диване с хлопковой обивкой.
- Очень редко.
- Почему? В твоем распоряжении целая пустая квартира.
- Я согласен, звучит глуповато, что мне приходится писать в художественной студии по ночам. Но в нашей работе очень важную роль играет атмосфера. Она как плодородная почва для вдохновения и роста интересных идей. Не только трагедия создает творца.
Последние слова прозвучали как повод рассказать о своей трагедии, поэтому, недолго помолчав, я так и сделала. Изложила во всех подробностях все, что происходило в моей жизни и что послужило причиной такого внезапного ухода их дома. Что-то я утаивала, а что-то наоборот приукрашивала для пущего эффекта. Он слушал к почтенным вниманием, передергиваясь и злясь каждый раз, когда я произносила имя Алика. Под конец я так устала, что поставила кружку в сторону и опустила голову на спинку дивана.
- А таблетки? – Спросил он.
- Ах, это...
Я задумалась, не зная, как подступить к этой теме.
- Все началось на первом курсе. Меня вдруг настигла паническая атака, когда я принимала душ. А до этого не отпускала навязчивая тревожность. Столько всего произошло, что пошатнулась моя нервная система, если, конечно, в ней еще остались нервы. Я впала в депрессию, которая продолжалась больше полугода. Начала пить таблетки, но иногда проводила эксперименты – отказывалась от необходимой дозы, и тогда тревожность, которую мне удавалось заглушить, усиливалась в разы. Поэтому с тех пор я принимаю их каждый день. Но иногда требуется чуть больше нормы, потому что случаются такие неожиданные казусы, как, например, сегодняшний. В общем-то все хорошо, просто это беспокойство... оно убивает меня, и я не хочу чувствовать его на протяжении всего дня.
- Ты обращалась к психотерапевту?
- Один раз. Убедилась, что пью действенные таблетки и забыла о нем.
- А с родителями разговаривала об этом? Может, тебе стоит пройти курс лечения?
- С родителями? – Усмехнулась я. – Я рассказала Ив, точнее... поделилась своими предположениями. Сначала она посмеялась над моими «слишком взрослыми» мыслями, потом разозлилась, что я могла еще кому-то рассказать об этом, и эти слова могли дойти до каких-нибудь знакомых, а потом поругала и потребовала не выдумывать глупости на пустом месте. Знаешь, - почти сразу же, остановив накатившие слезы, я продолжила, изучая отстраненным взглядом ковер, - каждый день я пытаюсь понять, почему это происходит именно со мной, и каждый день я схожу с ума от того, что не могу найти ответ. Это так нечестно! – Простонала я. – Так нечестно! Почему я? Почему именно я? Почему возможности и условия всегда у тех, кто не имеет и самой примитивной цели, а не у тех, кто искренне желает чего-то достичь? Почему кому-то приходится терпеть ужасные вещи, чтобы почувствовать вкус жизни, а кто-то эту жизнь растрачивает на бессмысленное существование? Почему в мире существует такая невыносимая несправедливость? Почему?
- Мы никогда не сможем ответить на этот вопрос, - ответил он с сожалением. - Печально то, что свою жизнь приходится принимать со всеми недостатками и неудобствами.
- Хотела бы я поменяться с тобой местами.
- И получить таких родителей, как у меня?
Я неуверенно кивнула, испугавшись, что могла перейти черту дозволенного.
- Ты с ними не знакома, Грейс. Со стороны может показаться, что их любовь настолько сильна, что они готовы ради меня на все. Но на самом деле они просто боятся, что я ничего не добьюсь и опозорю их. Это не любовь ко мне, это любовь к себе. И в этом тоже есть свои недостатки.
Он понял по моему сверкнувшему взгляду, что я собиралась ему ответить, поэтому незамедлительно продолжил:
- Я не хочу оправдывать твоих родителей. То, что они сделали, ужасно, и это не сравнить ни с чем, но... Не все в нашей жизни подвластно судьбе. Из любой ситуации есть выход. Просто иногда, чтобы выйти, приходится от многого отказываться. И очень тяжело, когда нужно выбирать между семьей и целью. Особенно, когда условие ставит семья.
- Мы можем сколько угодно долго рассуждать об этом, но если люди заводят детей, потому что «так принято» или «уже пора», а не потому что они к этому готовы, все идет наперекосяк.
- Ты права, но...
Он обожал не соглашаться со мной. Абсолютное подобие Кевина.
- Но, независимо от того, в каком положении ты находишься, я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрела на себя моими глазами.
- И какая же я в твоих глазах?
Он как-то по-детски засмущался и усмехнулся, дав, наконец, понять, что эта фирменная усмешка была всего лишь защитной реакцией.
- «Крестная авангарда».
Скажу честно, его слова немного расслабили и позволили расплыться в искренней улыбке, оставив серьезность на заднем плане.
- Очень многое, - продолжил он, - сейчас в твоих руках, и очень многое зависит от твоего решения. На самый главный шаг ты уже решилась. Осталось просто пересечь финишную черту.
Я дослушала его текучую, спокойную речь и устало подперла лоб рукой, думая о том, как крупно мне повезло встретить такого человека.
- Ты устала? – Спросил Эрик обеспокоенно.
- Нет, - я подняла взгляд, сонно потирая глаза, - точнее... Да, я устала от того, что мне снова придется отложить поступление. Иногда кажется, что все эти препятствия – не испытания, которые я должна выдержать, а всего-навсего намеки прекратить бесполезную борьбу, остановиться.
- Подожди, - он приподнялся, выпрямив спину, - почему ты должна откладывать поступление?
- Эрик, у меня не осталось ни одной копейки. На что я там, по-твоему, буду жить?
Он усмехнулся.
- Грейс, иногда мне кажется, что когда тебе необходимо принять важное решение, у тебя отключается мозг.
Я вопросительно посмотрела на него, думая о том, что можно было предпринять в этой ситуации.
- Учеба начинается только в сентябре. Сейчас перед тобой стоит только одна задача – вступительные экзамены. А затем три месяца свободы. Кто знает, сколько ты всего успеешь сделать за это время? В том числе найти работу. Да и тем более... У тебя ведь есть я, разве нет? И до поступления ты можешь жить у меня сколько тебе вздумается, да и после поступления, - добавил он полушепотом.
- Эрик... я не могу...
- Можешь, иди сюда, - усмехнулся он и потянул меня к себе, обвив руками мою талию, - ты можешь пользоваться услугами моего отеля до самой смерти.
- Отеля? – Удивилась я. – И сколько же постояльцев здесь было до меня?
- Сложно вспомнить...
- Странно... Я ведь обошла всю квартиру и не нашла кровати. Не думаю, что кто-то соглашался спать на полу.
- Кровать – это чересчур тривиально... Для этого есть диван.
- А не маловат ли?
- В процессе... сна, - добавил он, - обычно не задумываешься.
Эрик осторожно откинул с плеч мои волосы, обнажил шею и прошелся по ней дрожащими теплыми пальцами.
- Это страшно...
- Что?
- Ты первый человек, кому я смогла рассказать все. И это страшно – позволять слабости усесться рядом.
- Ты чувствуешь, что не должна была этого делать?
- Я не знаю... Я чувствую, что хотела...
Я медленно скользила руками вверх от его кистей, скрещенных на моей талии, до плеч.
- Я правда хотела... Потому что...
- Потому что?
- Потому что мне никогда не приходилось чувствовать себя слабой беззащитной девочкой. И это, наверное, самое прекрасное, что я испытала за последнее время.
- Уверена?
Он усмехнулся и потянулся губами к моей шее, обсыпав ее поцелуями. По телу пробежала приятная дрожь. Затем он отпал назад, и его светлое, довольное лицо вновь показалось передо мной.
- Ты самое чудесное из всего, что было в моей жизни, Грейс, - прошептал Эрик, глядя мне прямо в глаза, словно пытаясь разглядеть в них душу, - и я бы хотел написать твой портрет.
- Это приманка?
- Признание в любви на языке художников.
Я почувствовала на себе трепетное прикосновение его губ, оставляющих за собой сладкий отпечаток по всему телу. Мои руки невольно обвили его шею, проникая под воротник футболки и чувствуя приятные мурашки по всей широкой спине. Он неторопливо расстегивал пуговицы рубашки, не желая отрываться от моих губ, и был таким страстным и нежным, что я не заметила, как стянула с него футболку и уже лежала под ним, жадно прижимая к себе его голый торс и копошась руками в иссиня-черных волосах. Его руки скользили по моему телу, дотрагиваясь до каждой клетки и усиливая непереносимое возбуждение. Так приятно было чувствовать тепло его тела, сливаясь с ним воедино и желая протянуть этот момент на целую вечность. Через время мы остались без одежды под проникающим светом ясного неба и провели самую прекрасную ночь, которую могли себе представить. Его дыхание в унисон моим стонам... Мягкое, плавное движение рук, спускающихся от плеч до самых бедер... Его чистейшее желание сделать мне приятно, томящееся во взгляде, который я старалась уловить каждый раз, когда ненасытно тянулась к губам. Делиться с ним своей любовью и получать взамен его было величайшим соблазном, на который я решилась в эту бессонную ночь в надежде обрести наслаждение.
Эрик явно знал, как расслабиться меня и отвлечь от ненужных мыслей.
Я пообещала себе написать однажды букет чувств, которые я испытала в ту ночь, когда покорилась минутной слабости перед плотским желанием, но так и не смогла позволить этой интимной и сокровенной части своей жизни попасть на холст.