Кевин
Я возвращалась обратно пешком, расстроенная тем, что не смогла выявить причину беспокойства, поэтому добралась позже обещанного времени. Джеймс Артур, Keane и Билли Айлиш скрасили бегущее время, поэтому я и не заметила, что прошло часа четыре с момента, как я вышла из дома. При виде меня Алик злостно цокнул и предложил съехать, раз уж я позволяла себе приходить домой, когда мне заблагорассудится. Я притворилась, что не слышала его, и сразу поднялась в комнату. Открыла нижний ярус шкафа, просунула руку в самую глубь, нащупала коробку, потянула ее к себе и застыла. Коробка казалась чрезвычайно легкой. В ней не было ни цента... Пустая как овраг, бездонный темный овраг.
Внешний шум оборвался как телевизионная передача и остался шуметь приглушенным тянущимся сигналом. Я была оглушена гулким биением собственного сердца. Мне в миг представилось, с каким грохотом рухнули мои надежды, оставив за собой непроглядную стену боли.
- Где мои деньги?!
Я обратилась к сестрам, которые озадаченно переглядывались, следя за моими действиями.
- Я не брала, - сказала Люси, прервав это томное молчание.
- Я тоже, - добавила Ева.
- Вы уверены?!
Девочки испуганно кивнули, и в их взгляде я прочитала самое искреннее недоумение от происходящего. Я поняла, что они не могли такое сделать, и недолго поразмыслив, разразилась истерическим смехом, составив, наконец-то, паззл из обрывистых кусочков.
- Алик, - прошептала я, - только не это...
Я тут же бросилась вниз, потянув за собой сестер.
- Вы взяли мои деньги?! – Крайне спокойно спросила я, ворвавшись в гостиную и тряся перед ними пустой коробкой.
- Какие деньги? – Спросила Ив, в то время как Алик даже не поднял головы.
- Мои деньги! Они лежали в этой коробке в моих вещах!
- Конечно, нет, - отмахнулась Ив, - откуда нам знать, что у тебя там были деньги?
Я внимательно смотрела на Алика, ожидая от него какой-нибудь реакции. По его напряженной шее, на которой дергалась мышца, было видно, что он чувствовал на себе мой взгляд. Но он не произнес ни слова. Наконец, я набралась смелости и безразлично выдала:
- Это ты, Алик?
- Как ты меня назвала?
Он внезапно поднялся на ноги, повернув на меня свое сердитое лицо и приняв такую позу, словно готовился броситься в бой с кулаками. В комнате вздрогнули все, кроме меня. Он уже не стоил того страха, перед которым я преклонялась каждый день в течение двадцати лет. Он вдруг превратился в жалкого, низменного, безнравственного алкаша, который не вызывал ничего, кроме отвращения. Все в этом доме вызывало теперь отвращение.
- Ты украл мои деньги?
- Украл? – Удивился он. – Нет. Я вернул деньги, которые ты должна была мне.
- Что?.. Я тебе ничего не должна была. Где мои деньги? Верни мне их.
- Я не собираюсь ничего тебе возвращать. Ты просрочила с оплатой процентов. Я сделал это за тебя.
- Что ты сделал?
Коробка выпала из моих рук, покатившись к ногам Ив. Я осталась озирать пустые глаза Алика, не смея произнести ни слова в ответ. Девочки стояли в проходе, прикрыв рот ладонью и выпятив глаза.
- Это были деньги на обучение... - выдавила я, наконец, - это были мои честно заработанные деньги на обучение...
Мне было так больно, что я не могла продолжить говорить... И дело не в том, что у меня в кармане не осталось ни единой копейки, а в том, что у него хватило наглости так низко со мной поступить, а затем смотреть на меня глазами, полными безразличия. Я стояла посреди гостиной и, честное слово, думала, что вокруг разворачивалась какая-то дешевая комедия. Как же тяжело мне было поверить в это... Я держалась изо всех сил, чтобы не разрыдаться, но на меня нагрянула такая непереносимая тяжесть, что я послала к черту все приличия и, позволив слезам расползаться по лицу, начала вопить на весь дом:
- Вы что, совсем чокнулись?! Твою ж мать! Вы серьезно? Вам правда плевать на все, что я чувствую? Боже, там же была огромная сумма денег... Я же просто... Я просто... Я копила их три года... Я ведь просто хотела учиться... Я же ничего не просила у тебя... Я же ни одной копейки у тебя не взяла... Оплачивала кредиты и покупала все, что вы просили. Неужели ты думаешь, что я заслужила это? Неужели тебе правда сейчас нисколько не больно за меня?
Не знаю, разобрали ли они все, что я говорила, потому что мне самой было тяжело произносить слова сквозь слезы, стонущую боль и дрожь в голове. Но я, не останавливаясь, цепляясь за каждое воспоминание и разглядывая на их лицах смутное подобие сожаления.
- Прекрати рыдать, - ответил он строго, - тебя все равно никто не пустил бы учиться. Зря только прятала деньги. Ты даже ни разу не умудрилась спросить у меня разрешения. Надумала себе что-то и подумала, что я когда-нибудь позволю тебе уехать?
Я нервно засмеялась, вскинув руки к небу. От того человека, с которым я разговаривала утром, не осталось ни единого отпечатка.
- Что ты от меня хочешь, я не понимаю. Хочешь, чтобы я просто-напросто сгнила тут?
- Грейс, это ведь опасно, как ты не понимаешь? – Влезла Ив. – Кто знает, что с тобой может случиться? А если ты поедешь и умрешь там? Как мы потом будем жить? Как я потом буду людям в глаза смотреть? Что они скажут? Взрослая женщина и отпустила свою дочь черт знает куда!
- Умру?! Тринадцать лет назад тебя это совершенно не смущало!
Лицо ее вдруг исказилось в испуганной гримасе, напрочь стерев прежний возбужденный гнев. Она ступила назад и замолчала, как если бы ее обвинили в убийстве ребенка. Хотя почему «как если бы»? Я ведь именно это и делала.
- В смысле? – Спросила Люси озадаченным тоном.
- Что такое, Ив? – Спросила я. Как же издевательски и язвительно я разговаривала в тот вечер. Казалось, что вся моя накопившаяся злость могла выйти только в виде насмешки. – Ничего не хочешь рассказать своим дочкам?
Она молчала, потупив взгляд.
- О чем вы говорите? – Спросил Алик.
- А, так ты и от мужа, наверное, скрывала все? В чем проблема? Мы не должны стыдиться своих ошибок. Ведь в тот момент этот выбор был для нас единственно-верным.
- Ты долго будешь тянуть? – Разозлился Алик. – Что происходит?
Я не обращала на него внимания. Единственное, что меня интересовало, это виноватый взгляд Ив, который я ждала увидеть целых пять лет. Целых пять лет я мечтала рассказать ей, что все знала.
- Какого это было, Ив? Смотреть, как твоя дочь бежит под поезд, а потом узнать, что это был сын?
В то лето мы гостили у бабушки в пригороде. Стояли на станции и ждали электрички до дома. Я, Кевин, Люси и Ив. Пока она сидела в зале ожидания, следя за нами через широкий и высокий проем двери, мы весело играли в салочки. Нас с Кевином одевали одинаково, я уже говорила. Единственное отличие было в олимпийках, которыми мы в тот день решили поменяться. На улице моросило. Мы натянули капюшоны, чтобы не промокнуть, и мне вдруг жутко захотелось пить. Вода была в рюкзаках под скамейкой, где сидела Ив. Она не любила, когда мы копошились в вещах, поэтому я незаметно проскользнула внутрь и, подойдя сзади, тихо достала бутылку. Пока я пила воду, на вокзале началась какая-то суматоха, все выбежали на улицу, несмотря на дождь, потом приехала машина скорой помощи, Кевина увезли на носилках, а мы с Ив и Люси вернулись обратно к бабушке, откуда Ив, захватив какие-то вещи вышла из дома и исчезла куда-то на целый день.
- Что ты говоришь? – Невольно спросил Алик, обращаясь не ко мне, а к голосу, который произносил эти слова.
- Я вспомнила это в пятнадцать лет, представляешь? Увидела во сне, с каким безразличным взглядом ты провожала Кевина. Даже не шелохнулась, когда с грохотом пронесся поезд. А потом... А потом вдруг увидела меня рядом. В синей олимпийке. В его олимпийке.
Никто, кажется, не верил в услышанное. Они стояли смирно и тихо, словно ждали продолжения и моего озорного смеха, который убедил бы их, что это была шутка. Но я не шутила. И слезы Ив это подтверждали.
- Честно, - продолжила я, - лучше бы я тогда умерла вместо него. Или лучше бы вы меня избивали или... Да что угодно лучше, чем ненависть и безразличие! Физическая боль проходит, а если болит душа, то ее уже не излечить. Ты ранила мою душу в пятнадцать лет, - сказала я Ив дрожащим голосом, полным нетерпимой боли, - и она болит до сих пор...
Дети ведь не игрушка. Их нельзя отдать в ремонт после того, как им разбили сердце самые близкие люди.
Ноги Алика подкосились, опустив его на диван. Люси с Евой, выпучив глаза, разглядывали Ив, которая молча вытирала слезы.
- Я бы извинилась за то, что осталась жива, но... У тебя не получилось убить меня тогда, и ты решила сделать это сейчас? Тебе не хватило того, что ты лишила меня брата?
- Я не буду оправдываться... Но я виновата перед тобой и...
- Единственный человек, перед которым ты виновата, мам, это ты сама. За то, что позволила такому дерьму случиться в твоей жизни.
Уверенным шагом мы с девочками вышли из гостиной, оставив Ив с Аликом наедине. Я незамедлительно позвонила Эрику и попросила приехать за мной, а затем поднялась в комнату и начала собирать самые необходимые вещи в небольшую дорожную сумку.
- Что ты делаешь?
Ева подошла и дернула меня за руку, которой я тянулась к сумке.
- Я уеду к Эрику на время.
- С ума сошла? Папа тебя не выпустит.
- Выпустит.
- Это правда? – Спросила вдруг Люси, выйдя из тени коридора.
- Что?
- То, что ты сказала про маму.
- Зачем мне врать?
- Почему ты не говорила об этом раньше?
- Потому что.
Внизу раздались разъяренные вопли Алика. Мы замерли на месте, вслушиваясь во все гнусные слова, которыми он поливал Ив. Страшнее всего было слушать, как она отвечала ему своим писклявым голосом. Он мог запросто выйти из-под контроля и ударить ее в любую секунду, бросить в нее пульт или попавшую под руки тяжелую игрушку, стакан и даже стул, как делал в детстве. Я вспомнила, как усердно она прятала раньше лицо за копной волос, носила вещи с длинным рукавом посреди лета и порой просто не поднимала лица или не выходила из комнаты. Стоило догадаться, что Ив прятала следы побоев. Все еще задаюсь вопросом, почему она от него не ушла? Все еще не понимаю, как его жестокость не разрушила брак? Как люди вообще могут терпеть насилие?
- Ева тоже об этом знала? – Разозлилась вдруг Люси. – Поэтому она постоянно говорила что-то про смерть и убийства?
- Грейс мне ничего не рассказывала.
- Тогда откуда ты знала?
- Я поняла совсем недавно, - обратилась она ко мне виноватым голосом, - начала замечать, как ты с кем-то постоянно шепталась, когда оставалась одна. И говорила ты как будто и за себя, и за своего собеседника. Я подумала, что ты чокнулась. Но потом, когда была моя очередь уборки, я случайно нашла в комнате родителей фото двух детей с надписью: «Грейс и Кевин, 6 лет». И тогда я вспомнила, что ты тоже называла это имя. Ну и поняла я все, когда прошлой осенью проследила за тобой до кладбища. Но я не знала, что мама это сделала. Думала, что он случайно умер.
- Почему я его не помню? Я ведь тоже была с вами.
- Люси, тебе было года два или три, поэтому ты и не помнишь.
Она села на край кровати и закрыла лицо руками.
- У меня был старший брат, которого убила моя собственная мать, - шептала она, дергая ногой. – Это все чушь собачья! Я в это никогда в жизни не поверю!
Она встала и бросила на меня крайне возмущенный взгляд, наполненный таким разочарованием, словно я действительно соврала ей.
- Не верь, - бросила я равнодушно, - тем лучше для тебя.
- Тебе было шесть лет, откуда ты можешь знать, что это была правда, а не очередной сон? Тебе могло показаться, может... может мама смотрела не на Кевина, а в другую сторону... может, тебе показалось...
- Люси, ты можешь мне не верить, но от своих слов я отказываться не собираюсь.
- Она не могла так поступить, - ноюще протянула Люси.
- Потому что она твоя мама?
Опустошенным взглядом она провела мое лицо, пожала плечами и вновь упала на кровать, обессиленно скинув руки на колени. Чувствуя колющую вину за то, что я преподнесла все таким нелепым и необдуманным образом, я села перед ней на колени и опустила свою тяжелую, пульсирующую болью голову на ее раскрытые ладони.
- Я тебя очень сильно люблю, малышка, - сказала я, подняв лицо к ней и потянувшись к мокрому от бесшумных слез подбородку, - но ты слишком наивна. Пора видеть в жизни две стороны. Иначе любой другой день может стать таким же потрясением, как и сегодняшний вечер.
Захлестнувшие меня эмоции, к сожалению, не позволили догадаться, что, когда Эрик с резким торможением остановится у нашего дома и постучит в дверь, Алик захочет выйти к нему и увидит меня в коридоре с дорожной сумкой в руках.
- Я не понял, ты куда собралась?
Я не позволила ни одной мышце дрогнуть перед ним. Это был тот самый момент, когда надо было обнажить свою внутреннюю силу и показаться полностью бесстрашной, чтобы застать его врасплох.
- Я ухожу.
- Что? – Усмехнулся он как-то неуверенно.
- Я не собираюсь оставаться с вами в одном доме.
- Что за чушь? Поднимайся обратно в комнату.
- Нет.
Я направилась в двери, по которой Эрик не переставал стучать, но Алик вдруг схватил меня за руку и намертво прижал к стене.
- Я что неясно выразился?
Это был первый и последний раз, когда он дотронулся до меня. Он схватил меня за шею, приподнимая от пола и сжимая потной ладонью сонную артерию. Мне не было больно, но я всерьез испугалась, что он мог задушить меня. Я вцепилась в его напряженные, крепкие руки и пыталась хоть на миллиметр отвести их от моей шеи.
Дышать становилось все труднее, я чувствовала, как от нехватки кислорода раздувалась голова. Комната кружилась перед глазами, делая кричащие голоса отдаленным эхо. У меня началась паника, и я уже не контролировала движение своих рук, беспорядочно махала ими перед его лицом.
- Отпусти ее, чертов псих!
Ив бросилась колотить его по спине, а Ева с Люси, от страха прижатые в углу, поначалу ничего не могли сообразить, но потом Люси догадалась отпереть дверь и впустить Эрика. Это напомнило мне сцену из культовых криминальных фильмов, когда разъярённый Эрик влетел из прихожей в коридор и одним ударом повалил грузную тушу Алика.
Дальше все шло обрывисто. Помню, как Алик тяжело поднялся на ноги и попытался приблизиться ко мне, но остановился перед вытянутой рукой Эрика, который угрожал разбить ему морду, если он сделает еще шаг. Помню, как Эрик поднимал меня на руки, пока я приходила в себя, как выносил меня из дома, как я провожала взглядом взволнованные лица своих сестер и как Мия пыталась вырваться из рук Люси и выбежать ко мне. Их лица, их испуганный взгляд и трясущиеся руки до сих пор мелькают перед глазами, когда я вспоминаю тот вечер.
А еще я помню, как меня схватила паника в машине. Как я тряслась и дергалась, громко и жадно глотая воздух, и не могла успокоиться, пока Эрик не остановился и не прижал меня в объятиях, нежно поглаживая по голове и словно бы осторожно повторяя:
- Дыши, Грейс, пожалуйста. Дыши... Я рядом... Все хорошо... Все хорошо... Ты не одна...Дыши...
Но пришла в себя я только, когда выпила таблетки и прижалась лбом к окну, провожая плывущие вокруг огни под музыку Людовико Эйнауди. Слезы по-настоящему меня успокоили. Они стекали по лицу, забирая с собой непереносимую боль и разглаживая скомканную, смятую душу.
Мне было очень грустно. Я прощалась со своим домом и со своей семьей. Где-то в глубине души я понимала, что больше никогда не вернусь обратно. Я прощалась навсегда, и это прощание отзывалось в груди сожалением. Мне на самом деле было жаль, что все обернулось таким неприятным образом. Как бы там ни было, они оставались моими родителями, с которыми я жила почти четверть века. Они были частью моей жизни, а жизнь не лоскутное одеяло, кусочек которого можно с уверенностью перешить.
Я готовилась к отъезду несколько лет, а когда сделала последний шаг, трусливо переживала о последствиях. Кто бы мог подумать, что воображать потерю и терять на самом деле - абсолютно разные вещи?