Любимое место
Время пронеслось так незаметно, словно нарочито приближало меня к вступительным экзаменам, до которых оставалось чуть больше трех недель. Композиционное решение; построение формы; светотеневая моделировка; композиционное решение; построение формы; цвето-тональная моделировка. Я повторяла их в своей голове как песню, невольно проговаривала их за завтраком и бубнила под нос во время сна. Акварель занимала две трети моего дня, который в силу пустоты тянулся так долго, что даже умудрялся утомлять. В любом случае, долго работать я не могла – болела спина, краснели глаза, требующие незамедлительного отдыха, и дергалась рука, не позволяя точно наносить краску.
Выжимая из себя все соки перед мольбертом, весь остаток дня, я ходила на занятия в художественную школу, посещала периодически университет и, пока Алик находился за пределами нашего дома, проводила время с девочками. Люси со всей страстью рассказывала о своих впечатлениях от новой главы Атланта, поразительной биографии очередного постмодерниста и особенностей литературных направлений, в которых реализм отторгал и смущал ее, наверное, больше всех остальных. Ева перебирала занятия, которые могли ее заинтересовать и которые я смогла бы финансировать на данном этапе своей жизни, и после двух недель упорных поисков, решила остановиться на беге, которым занималась каждое утро с пяти и до семи часов. Не знаю, как долго она собиралась терпеть это физическое унижение (а для меня таковым был любой вид спорта), но я преклонялась перед любым ее решением. А Мия терпеливо слушала заунывные сказки, которые я читала ей перед сном в надежде заучить побольше новых слов. И хоть Люси пыталась скрасить унылый сюжет выдуманными героями, интерес Мии сохранял бесстрастность к нашим стараниям, несмотря на то, что слова запоминались довольно быстро. Марк рос по часам и уже неуверенно, но твердо передвигался по дому на своих маленьких коротких ножках. Оставалось только повесить камеры видеонаблюдения, чтобы успевать следить за его стремительными перемещениями. Следила, правда, я одна, потому что Ив, как обычно, улетала в свой мысленный мир, а Алик, как всегда, пил или не оставался дома.
Если честно, размышляя о своем скорейшем отъезде, я думала о том, что стоило все-таки наладить отношения хотя бы с Ив. Ее типичный образ потерянной в быту домохозяйки приносил уныние, и я даже умудрялась находить оправдание такому отстраненному существованию (помимо депрессии). По каким-то нелепым причинам мне казалось, что я вела себя чересчур нагло и неуважительно. Но стоило нам пересечься взглядами, как меня охватывало горькое отвращение от ее жалкого вида. Неужели, думала я, ее не смущает собственное отражение в зеркале? Неужели она видела себя такой десять лет назад? Все это сгущалось в одну кипящую жижу и ошпаривало мое мнимое желание завязать с ней разговор. Даже если бы я захотела, он никогда не смог бы состояться. Ее всегда волновало что-то больше, чем мы. Всегда находилась вещь или идея, которая казалась намного интереснее нашего пройденного дня. И когда Ив вдруг вспоминала про оставленную на улице кружку кофе и выбегала в сад, в то время как Ева рассказывала об обещанных школьных успехах, мое отвращение к ней усиливалось в разы.
Алик не подавал никаких признаков жизни, не устраивая скандалы и ссоры, не напоминая мне про работу и оплату кредита и совершенно не реагируя на наглые капризы Ив. Кажется, я одна пыталась найти в его притихшем, остепененном поведении скрытый подвох. Он напоминал мне притаившегося в кустах хищника, терпеливо наблюдающего за действиями своей жертвы. Правда ему не хватало ума понять, что охота забавляет дурака. Разумный человек никогда не станет довольствоваться прелюдией убийства.
Ну и, конечно же, Эрик. Появившись совсем недавно, он успел занять самую лакомую часть моей жизни, которая оказалась такой настоящей, что каждая минута в ней имела смысл. Звучит крайне банально, но разве любовь не создана, чтобы быть банальной в самом прекрасном значении этого слова? Его присутствие заполнило меня до самых краев, сделало такой совершенной, что я впервые чувствовала уверенность в завтрашнем дне. Потому что он обещал его наступление. Уйти в себя стало намного проще. Забыться и покинуть повседневную рутину не стоило труда. Он обещал позаботиться обо мне. И я ему верила. Не знаю, откуда во мне взялось столько смелости и риска поверить чужому человеку, особенно после жизни с Аликом, но эта вера зарождалась в самой глубине сердца и отказывалась покидать меня при любом раскладе дел. Самое главное, что я смогла остановиться и выдохнуть с облегчением. Бесполезная погоня за самим собой и стремление опередить время, чтобы выпрыгнуть из сгнившего настоящего в расцветающее будущее, наконец-то, прекратилась. Я могла отдохнуть и оставаться уверенной в том, что будущее все также смиренно ждало моего эпатажного появления. Потому что он обещал мне его.
Все протекало чересчур спокойно, и как бы упорно я не убеждала себя отбросить негативные мысли, в меня корнями вцепилась внутренняя тревога, не давая покоя. Я как будто ждала какого-то внезапного удара, и этот удар пришелся мне самым болезненным образом.
Я проснулась задолго до рассвета, ощущая паническое беспокойство, отчего второпях спустилась в ванную, выпила двойную дозу таблеток, приняла контрастный душ и не смогла сомкнуть глаз уже ни на минуту. На улице светало, из окна виднелось тускло-синее полотно, сменяющееся на тонкую светло-голубую полоску на самом горизонте, где тяжело поднималось солнце, цепляющееся за землю своими теплыми лучами. Я вышла в сад прогулочной походкой, надеясь избавиться от этого тревожного чувства, и случайно наткнулась на Алика. Интересно, подумала я, что делают нормальные дети в нормальных семьях, когда видят в саду своего отца? Желают доброго утра? Останавливаются и разговаривают? Опускают свою уставшую голову ему на плечо, вместе разглядывая цветущие кусты?
Я же отпрянула назад, надеясь, что Алик не заметит меня, но моя тень от горящей лампочки под крышей успела скользнуть по его сонному лицу, и мы пересеклись взглядами.
- Почему ты не спишь? – Спросил он злостно.
- Не спится.
Алик покачал головой и цокнул так, словно я нарушала еще одно негласное правило, установившееся в доме. Его грузное тело с трудом умещалось на маленькой деревянной табуретке, стоящей у стены, на которую ему приходилось опираться, чтобы спросонья не упасть лицом вперед. Красное опухшее лицо не могло опохмелиться вот уже десять с лишним лет. Его взгляд опустился под ноги, он не стал ничего говорить, и я решила, что мне стоит развернуться и зайти в дом.
- Ты нашла работу? – Спросил он вдруг, не поднимая головы.
- Нет.
Я чувствовала с каким страхом сердце колотило по груди, заполняя неуверенностью мой голос. Он был слишком спокоен и тих. Меня это пугало.
- Ты что, боишься меня? – Усмехнулся он, не отрывая взгляда от меня.
Я покачала головой, нахмурив брови.
- Твое искусство, - устало начал он, ухватив шею ладонями, - это полный бред, Грейс. Не успеешь оглянуться, как утонешь в своих картинах и потеряешь нормальную жизнь.
Его взгляд отстраненно бродил по саду, словно он размышлял над очень важной философской проблемой.
- Или вообще забудешь, что такое жизнь. Перестанешь общаться с людьми и каждую минуту будешь думать о том, какой же по счету слой масла ты нанесла. А потом сойдешь с ума от своих идей в серой пыльной коморке. И никто о тебе не вспомнит.
Вот я и услышала его историю. Не сложно было догадаться, что с такой скрываемой болью в голосе он мог говорить только о своем отце. Я прониклась искренней жалостью к нему и была удивлена от того, что на секунду в моей голове проскочила мысль обнять его.
- Я только хочу, чтобы вы были нормальными людьми. Неужели это так много?
- Да, - осторожно ответила я.
- Много?
Я кивнула.
- Потому что это, к сожалению, не то, что хотим мы.
Не найдя ответа, Алик вновь потупил голову, и тогда мне пришлось уйти. Пришлось, потому что я бы предпочла остаться и поговорить с ним в такой непринужденной обстановке, которая сложилась в то утро. Он был каким-то другим, и эта его сторона – искренняя, спокойная, открытая - мне нравилась намного больше.
Беспокойство не отпускало меня на протяжении всего дня. Этюды, которые я писала, пришлось разорвать и выкинуть, потому что получались они с грудой крайне нелепых и непростительных ошибок. Я не могла сосредоточиться на работе, не могла связно выражать свои мысли, которые вихрем проносились в голове, не оставляя после себя ничего, кроме пустыни с перекати-поле. Не могла даже сидеть или лежать. Изнутри что-то неприятно дергало каждую мышцу, создавая жуткий дискомфорт. К вечеру я поняла, что был всего один способ избавиться от этой беспричинной тревоги – тот, который помогал мне на протяжении двадцати лет.
Симпатия к кладбищу появилась у меня еще в раннем детстве. Тогда я правда не до конца понимала, что представляло собой это место. Сначала меня привлекал внешний вид, ровно выстроенные ряды и широкие ветвистые деревья, опускающиеся до самой земли. Чуть позже я стала видеть красоту в непринужденной тишине, в ощущении какого-то болезненного одиночества от осознания неизбежной смерти, а затем в покойном безразличии к жизни. Смерть вдохновляла, заставляя чувствовать себя самым живым их всех мертвецов. И обычно после посещения этого места, я набиралась непомерной энергией, выплескивающейся в мрачные этюды вроде того моря, в котором я топила саму себя.
Кладбище располагалось на склоне холма, поэтому я любила спускаться сюда пешком, озирая сначала открывающийся передо мной пейзаж. В тот день ясное небо постепенно сменялось на тяжелые грозовые тучи, которые в свою очередь уступали персиковым пышным облачкам, окрашенным опускающимся солнцем. Деревья тянулись по самый горизонт, темнея под тучами и пропадая под толстым слоем окутавшего их тумана. Выглядело так неестественно, что невольно притягивало восторженный взор.
Я опустилась перед могилой, к которой мы часто приезжали с Ив и Аликом в детстве. Никто здесь не появлялся вот уже несколько лет. Только я раз в год носила цветы, вычищала землю от сорняков и торопилась уйти. Я не любила горевать о мертвых. Это, кажется, самое лицемерное, на что способен человек, – плакать от утраты в специально приготовленном для этого месте.
- Тебе надо было захватить с собой плед, - сказал мне Кевин, присев рядом, - ты ведь всегда здесь мерзнешь.
Я молча сидела с поникшей головой и смотрела, как легко передвигался муравей по скопившейся под скамьей листве.
- Что ты вообще здесь делаешь? Ты ведь давно уже справляешься со всем сама.
- Это порочный круг.
- Ты слишком романтична, Грейс. Это всего лишь самовнушение. Ты уже выросла, Грейси. Тебе не требуются сентиментальные советы, из которых ты строила мотивы своих решений. Теперь ты сама стала этим мотивом.
- Почему внутри меня растет тревога?
- Откуда мне знать?
- Ты всегда знал меня намного лучше меня самой.
Он усмехнулся, закусив треснувшую губу.
- Ты слишком романтична, - повторил он, - задумайся над своими словами. В них нет никакого смысла.
- А в чем тогда есть смысл?
- Глупый вопрос. Я не хочу, чтобы ты думала об этом.
- Почему ты не разрешаешь думать мне об этом?
- Потому что если капнуть глубже, можно прийти к мысли, что жизнь вообще не имеет смысла. Мы ведь теряем все, за что так жадно боремся. Ни честь, ни мораль, ни чувства, ни деньги нам в гроб не унести. Мы беспробудно ищем себя, находим и все равно теряем. Остаемся в пустой коробке в двухметровой глубине и ждем, когда нас изглодают черви. При жизни все это еще имеет какое-то значение. Все наши принципы, установки, цели и стремления... Стоят ли они того, чтобы плакаться, страдать и гибнуть в изнеможении? Ради какой-то идеи, не обязательно сбыточной и не обязательно единственной. Но если мы не будем бороться, как нам тогда жить? Это равносильно смерти сразу после рождения. Но тогда зачем нас вообще рожают, если мы попадаем в мир, полный хаоса, разрухи, боли и войны не только с обществом, но и с самим собой?
- Я бы запретила рожать тем, кто не способен окружить своего ребенка защитой и поддержкой. Причем не только финансовой, но и духовной.
- Нас называют хозяевами жизни, но жизнь нам преподносят без нашего согласия, ограничивают нас в возможностях и условиях, а затем также молча отбирают все, что мы успеваем выхватить у других.
- Почему я не вижу смысла, я не понимаю.
- Счастье, Грейс, - сказал он, озарившись внезапной идеей, - это, возможно, единственное, что имеет смысл.
- А если его нет?
Он пожал плечами.
- Я так хочу забыть обо всех деталях и хотя бы раз в жизни обрадоваться этой самой жизни, - сказала я, - но я не могу... Я все время думаю о том, что было бы, будь я по-настоящему одинока. Не будь у меня никого, кто препятствовал бы мне на пути или наоборот поддерживал, была бы я счастливее? Всегда ли грустно быть одиноким?
- Нет ничего совершенного, Грейс. Бинарное мышление говорит, что одиночество - ни плохо, ни хорошо. И ты никогда не будешь по-настоящему одинока.
- Иногда я именно так себя и чувствую.
- Но ведь у тебя есть я, Грейси.
Я опечаленно покачала головой.
- Нет.
- Почему?
- Потому что... потому что ты умер, Кевин, ты, черт возьми, умер...
Я впервые за весь разговор подняла свой взгляд.
Эпитафия на холодном, криво высеченном камне разрывала сердце:
«Кевин ***
Любимый сын и брат»
Каждый раз при виде его черно-белого лица над именем, меня охватывала ледяная дрожь, отпуская через мгновение и оставляя в необъятном опустошении.
- Если бы ты не умер, Кевин, все было бы по-другому. Мама не впала бы в депрессию и не запивала бы свои воспоминания таблетками. Папа не стал бы пить. Они бы продолжили быть родителями, если бы их любимый сын не умер.... Я никогда не претендовала на любовь или уважение, или понимание. Я претендовала на семью. Но с твоей смертью я все потеряла, и в первую очередь родителей.
- Ты же знаешь, что это не моя вина, - сказал он уверенно, - ты ведь прекрасно понимаешь, что каждая твоя мысль для меня как на ладони. И я знаю, о чем ты думаешь на самом деле.
- Прекрати...
- Ты думаешь о том, как найти им оправдание. Думаешь, как скрасить их ржавые души, и пытаешься скинуть всю вину на меня. Но все мы знаем, что я не хотел умирать, и что любили не меня, Грейс, а уважение, которое я принес им.
- Кевин, хватит...
- Ты просто не можешь принять мою смерть и думаешь, что после этих слов я тебя оставлю, но ты и на секунду не задумывалась, что я всего лишь отражение твоих мыслей, и пока ты живешь, я никуда не исчезну.
- Замолчи, прошу...
- Погрузись в прошлое, Грейс. Раннее утро, туман, гулкий сигнал, поезд, который летит на меня, крики людей, острая боль и внезапная пустота. Мне было всего шесть лет. Думаешь, я хотел этого? Думаешь, я хотел оставить тебя? Думаешь, это моя вина? Я вообще не знаю, кого в этом винить, и виноват ли кто-либо. Знаю только, что я многое не успел за эту крохотную жизнь. И я променял бы все на свете, лишь бы снова взять тебя за руку и бежать домой под шумный рокот грома.
Мы с Кевином были близнецами, пока его не расплющило на мокрой железной дороге, оттого что Ив уснула в зале ожидания. Мое детское сердце, так сильно привязанное к брату, не смогло смириться с утратой и воскресило его в своих мыслях. И все было хорошо, пока я не поняла, что он оставался все тем же шестилетним ребенком, каким был перед смертью, и никто, кроме меня, не замечал его присутствия. К годам двенадцати ко мне пришло внезапное осознание того, что никакого Кевина не существовало. Я воображала его присутствие рядом со мной, когда оставалась одна или когда мне просто хотелось поговорить. В мире, полном безразличия, я не могла найти поддержку нигде, кроме как у самой себя. И я делала это через Кевина. Он всегда был рядом со мной, но он был в моей голове. Это нельзя было назвать психическим заболеванием или помешательством. Я разговаривала сама с собой, обрамляя свой внутренний мир в образ Кевина, чтобы создать иллюзию общения. И я оставалась вполне довольной тем, что он и не думал меня покидать, потому что самые спонтанные мысли от него, в конце концов, возвращали меня на верный путь. Как, например, та, которую он бросил невзначай, когда я обходила могилу, чтобы выйти к холму:
- Проверь свои накопления, вдруг не хватает на учебу.