Потанцуем?
Все в доме дружно вычеркнули из памяти этот вечер, как будто его и вовсе не было. Все вернулось на круги своя спустя пару дней, как это было в тот раз, когда Алик ударил Мию. Мне кажется, в этом и заключалась наша проблема. Мы даже не пытались сопротивляться и отказываться принимать весь внезапно нагрянувший ужас. Мы думали, что так оно и должно быть, и смиренно кивали головой каждому «снисходящему» слову. Правда в этот раз, скрытое напряжение, которое, обычно, замечала я одна, стало обязательным условием нашего существования. Расслабленность и спокойствие вымерли под давлением нашего с детьми страха, и теперь ни одно движение в доме, ни один наглухо брошенный звук не оставались незамеченными. Наш сон стал так чуток и редок, что недосып ярко отпечатывался под покрасневшими глазами. Мы соблюдали каждое негласное правило, по возможности, прячась от Алика в других комнатах. Жизнь превратилась в игру на выживание, и победителем вышел бы самый тихий, незаметный и послушный призрак.
Он не смел поднимать на нас руку или голос без особой на то причины. Основания всегда казались вполне вескими, по крайней мере, для него. Поэтому он молча раздирал нас на части своим не на шутку злостным взглядом, напрягая скулы и бросая периодически колкие фразы, чтобы задеть нашу уверенность и напомнить о правилах.
Мы с Люси сводили на нет наше общение, когда Алик оставался дома. В какой бы комнате он не находился, спал или сидел под шумом орущего телевизора, я не рисковала так явно подставлять психику сестры из-за его гнусного поведения.
Как видите, эта ссора не смогла не вызвать за собой шлейф неприятных последствий. И одним из таких последствий были слова Люси, появившейся на складе магазина, где я сортировала в разные коробки поставленные консервы.
- Думаю, мне не стоит этого делать, - сказала она, когда я, убедившись, что кузина не вернулась с обеда, могла уделить Люси некоторое время на заднем дворе. Ее опечаленный вид сводил меня с ума.
- Не делать что?
- Бросать юриспруденцию.
- Ты в своем уме? Почему ты так решила?
- Грейс, ты же слышала папу. Он нас убьет, если узнает, что мы не следуем его словам. Я не хочу проблем. Тем более, как я смогу это сделать? Нет, это точно дурацкая идея.
- Хорошо, - ответила я резко, - хорошо. Хочешь изучать юриспруденцию? Хорошо. Отпрашиваться погулять допоздна, горбатиться секретарем до тех пор, пока тебе не выпадет нормальная работа, которой здесь нет, оплачивать кредиты и выпивку Алику, смотреть за Марком и Мией, разгребать чужие проблемы, выезжать за город раз в пять лет, похоронить собственное мнение, терпеть унижение и оскорбления, которыми ты, видимо, не насытилась за восемнадцать лет? Хорошо. Это твое решение, и я не хочу, чтобы ты обвиняла в своем несчастье меня. Но перед тем, как его принять, подумай не о мимолетном результате и довольном лице Алика, подумай о последствиях. Рабы оставались со своими хозяевами по двум причинам: потому что они были глупыми трусами, не способными взять свою жизнь в собственные руки, и потому что довольствовались тем малым, что имели. К какому рабу отнесешь себя ты?
- Я не раб, - буркнула та.
- Правда?
- Как...
Она проглотила ком наступивших слез.
- Как можно добиться желаемого, когда даже родители в тебя не верят?
Я раздраженно вздохнула, схватившись за голову и взглянув на отчаявшееся лицо сестры. Я не могла ответить на этот вопрос, потому что сама долгие годы искала на него разумный ответ. Я просто пожала плечами.
- Вера, - сказала я после недолго молчания, - в первую очередь, она должна исходить от тебя. Ты ведь говорила мне о Фромме, помнишь?
Она кивнула.
- Прожужжала все уши его «Искусством любить», а теперь забыла его слова.
- Я не забывала.
- Ну так что же он говорил?
- Что рациональная вера, в сравнении с иррациональной, исходит не из вне, а пронизывает нашу личность. Это не вера во что-то определенное, будь то предмет или человек, это черта характера. Иначе говоря, это вера в себя...
- Вот именно! Вера в себя. Самое главное, чтобы ты верила в себя, Люси. Неважно, что думают остальные, неважно, что думают родители. Если ты веришь в себя, самым искренним, самым непоколебимым образом, то обязательно добьешься успеха. Это нерушимая истина.
Я знала, что ей нужны были слова. Всем людям порой необходимо услышать пару важных слов, чтобы совершить великое дело. И я эти слова произнесла, убежденная в том, что они обязательно доберутся до понимания и осознания.
Больше мы с не переговаривались. Ни с кем вообще я в доме не общалась. Только смотрела за Марком и играла с Мией. Сама я уже не вылезла бы из этой смрадной жижи ненависти и презрения и не хотела тянуть их за собой. В глубине души таилась хрупкая уверенность в тех ужасных вещах, которые мне придется перенести перед отъездом в университет. Тяжелее всего было представлять, как он станет угрожать мне детьми, чтобы выбить все мысли о поступлении и запереть в четырех стенах.
В голове надоедливо крутилась всего одна фраза: «Стоит ли моя цель этого?». Такая непереносимая боль раздирала меня от того, что приходилось задавать себе этот вопрос, от того, что приходилось переживать эти адские дни, от того, что право на жизнь казалось несбыточной мечтой. И сколько это должно продолжаться, думала я? До самой смерти?
- Тебе стоит подумать о Еве, - сказала я Ив, когда мы сидели на кухне в полной тишине.
Я резала салат, Люси читала книгу, развалившись на стуле, а она допивала остывший кофе и смотрела на мокрую растаявшую дорогу. Мне всегда было интересно, о чем она думала? Так и хотелось проникнуть ей в голову и изучить каждый миллиметр, но она всегда оставалась неприступной, как крепость, сохраняя свои мысли в глубокой тайне.
- Что? – Спросила она, подняв голову.
- Ева, - повторила я, - думаю, ей не хватает внимания.
- Ммм...
- Мам, представляешь, - начала Люси, - оказывается существует всего три литературные формы: эпос, лирика и драма. А все остальное это всего лишь жанры. И самое удивительное, их приду...
- Ты не закончила с салатом, Грейс?
Я повернулась в Люси и покачала головой, чтобы она не смела принимать ее обиду всерьез и разрыдаться. Ив обожала демонстрировать свое отношение в таком вычурном, прогнившем виде. Она и на секунду не задумывалась о чувствах дочери, будто Люси действительно была виновата в том, что Алик сорвался с цепи.
- Почти, - ответила я.
- Мне недавно звонили из школы, кстати.
- Наверное, деньги просили? – Спросила я, поставив миску с салатом на стол.
- Нет.
- А что тогда?
Она бросила на меня взгляд, в котором в коем то веке читалось нечто большее, чем пустота. Легкое волнение и скрываемое понимание. Только я хотела броситься в защиту, как дверь гостиной с грохотом распахнулась и внутрь влетели Ева с Мией, играющие в салки или что-то подобное. Заметив наши взволнованные и настороженные лица, Ева попросила Мию поиграть с игрушками и подошла к нам.
- Что произошло?
- Мне звонили со школы, - сказала Ив, опередив меня.
Ева прочитала в моих глазах испуг и сразу же бросилась к ней.
- Мама, пожалуйста, я тебя умоляю, прошу, не говори папе, пожалуйста, он меня убьет, я тебе клянусь, я все исправлю, клянусь, только ему не говори, пожалуйста, ладно?
- Сигареты?
- Это моя вина, - вступила я в разговор, - это...
- Грейс, не лезь, пожалуйста, - грубо отрезала Ева, - я сама справлюсь. Не надо защищать меня. Мам, это чистая ошибка, они не мои, клянусь, можешь все вещи перерыть, они не мои, честное слово. Пожалуйста, - вымолила Ева напоследок, сжав кончиками пальцев глаза, чтобы остановить наступившие слезы.
- Мне надоело, что из-за вас мне приходится терпеть все это...
- Мам... прости...
- Если он узнает, он убьет нас обоих...
- Прошу...
Ив помедлила с ответом, затем отложила кружку в сторону и взяла дочь за дрожащую руку.
- Чтобы к следующему году ты все исправила.
- О боже, хорошо, спасибо.
Она в сердцах поцеловала Ив, обняла и радостно побежала наверх, оставив Мию возиться с игрушками.
На кухню вернулась прежняя тишина. Только теперь я внимательно всматривалась в лицо Ив, пытаясь выяснить, изменилось ли что-нибудь за время бесчисленных ссор, или ее беспокойство за Еву было чистой случайностью. Она не подняла на меня взгляда, поставила кружку в раковину и самым безучастным образом принялась накрывать на стол. Мне бы хотелось с ней поговорить, но я подумала, что самым лучшим вариантом действий в этой ситуации был уход.
- Почему? - Спросила она вдруг, остановив меня в проеме между кухней и гостиной, - почему ты так меня ненавидишь? Что я тебе сделала?
Мия приползла к моим ногам и протянула игрушку.
- В том то и дело, - ответила я, подняв малышку на руки, - я ненавижу тебя, потому что ты ничего не сделала.
В этот же вечер в дверях появился Эрик. Каждое насекомое в доме было застигнуто врасплох внезапным звонком в дверь. Я подумала, что это был Алик, напившийся до беспамятства и неспособный открыть дверь, поэтому сразу же забрала вещи из комнаты и переехала в гостиную второго этажа – подальше от девочек. Но когда Ив поднялась наверх и сказала, что это ко мне, не долго пришлось думать, чтобы понять, кто меня ждал.
- Что ты здесь делаешь? – Спросила я раздраженно, закрыв за собой дверь.
- Я привез тебе мороженое.
- Зачем?
- Ты неделю отменяла занятия, и я подумал, что ты могла захотеть мороженое.
Я так и не уловила логики в его словах, поэтому нахмурила брови и оглянулась на окна гостиной. Эрик взял меня за руку, и в его глазах промелькнула легкая тревога, скрывшаяся в тени дерева, как только он сделал шаг вперед.
- У тебя все хорошо? – Прошептал он, бросив взгляд на дверь.
Меня вдруг настигло неистовое желание уехать. Оно появилось внезапно, как озарение, и уселось внутри не сдвигаемым камнем. И все вокруг – заполненный людьми дом, прохладная погода, открытый взгляд Эрика и скорейшее прибытие Алика – как будто собрались в один огромный повод оставить все и сесть в машину.
- Мы можем уехать отсюда?
Мы ехали по ночному городу, засыпающему прямо на глазах, около получаса. Я крепко держала его за руку, а он трепетно гладил ее, словно боялся, что она замерзнет. По салону сладко разливались Kodaline (я убедила его включить свою музыку), вокруг проносились разноцветные огни. Иногда я опускала уставшую голову на его плечо и чувствовала себя в той безопасности, которая расслабляла и успокаивала своей неприступной силой. Я пытаюсь вспомнить те ощущения, но понимаю, что никогда не забывала их. Это было нечто большее, чем наслаждение. Эрик видел в моих глазах спокойную гладь воды и придавал моей душе такое же бесконечное умиротворение. Стоит ли продолжать о том, что невозможно понять, не испытав?
Эрик остановился у высокого жилого дома в незнакомом мне районе.
- Тебе не холодно? – Спросил он.
- Нет.
- Тогда пойдем.
- Куда?
Он достал из багажника ведерко мороженого, два пледа и пошел в сторону дома.
- У тебя всегда с собой плед?
- Да, а еще там есть термос, небольшая палатка, сменные вещи, бумага, краски, кисти и пару книг.
- А консервов нет?
- Не знаю, - всерьез задумался он, - вполне вероятно.
- Ты что к апокалипсису готовишься?
- Ты же знаешь, что мне только в голову не взбредет. Вдруг пригодится, - усмехнулся он, когда мы зашли в лифт и поехали на последний этаж.
Внутри было слишком тесно для нас двоих, двух пледов и ведерки мороженого, поэтому эти две минуты протянулись как целая вечность.
Когда нас встретил свежий воздух, я осталась в полнейшем восторге от увиденного. Перед нами как на ладони расстилался ночной город, испещренный крохотными огоньками уличных фонарей, автомобильных фар и нескольких бодрствующих квартир, а наверху уверенно висела полная луна, окруженная сверкающими звездами. Вся картина вечера оказалась такой сказочной, что я осталась с разинутым ртом изучать детали крыши. Ничего особенного здесь не было. Пару деревянных стульев, грязный пластмассовый столик, пустые бутылки, встроенные в ряд у края крыши и собранные в комок тряпки.
- Красиво, - сказала я Эрику, когда мы уселись на стулья и укутались в плед.
- Ты никогда не была здесь?
- Не-а.
- Это единственное здание с выходом на крышу во всем городе. В теплое время суток тут зависает практически вся молодежь. Постоянно какие-то вечеринки и встречи.
Я кивнула, глядя на ведерко мороженого.
- Не слишком ли холодно для мороженого? – Усмехнулся он, протянув мне ведерко и пластиковую ложку.
- Нет, я люблю мороженое. Особенно зимой, оно такое ледяное, практически каменное. Летом оно так неприятно подтаивает, как будто ты ешь сливки. Мне кажется, мороженое было создана специально для зимы, а его взяли и вывели из привычной среды обитания в это невыносимое лето.
- Не любишь лето?
- Терпеть не могу, если честно.
Он усмехнулся и опустил взгляд на свою обувь.
- Ты напоминаешь мне сестру.
- Не знала, что у тебя есть сестра.
- Она живет в Токио, учится на военного журналиста, - с ноткой грусти ответил Эрик.
- Ого, и как она только решилась. Родители не возражали?
- Разве надо получать согласие родителей, чтобы заниматься тем, что нравится? Да, они распереживались, что с ней может что-то случиться. Но это глупо – бояться смерти, когда она может наступить в любой момент. И с их стороны было бы крайне эгоистично – ради собственного спокойствия лишать дочь мечты.
В тот момент я поняла, что Ив с Аликом настолько сильно программировали мое сознание в течение двадцати лет, что я невольно разговаривала их мыслями, когда сама ни за то не произнесла бы такую глупость вслух. И я подумала, что стоило уже, наверное, рассказать ему все. По крайней мере, мне хотелось хотя бы с кем-нибудь этим поделиться, а не только с Кевином.
- Мой...
Я начала и не смогла продолжить, вертя на кончике языка слово «папа». Как можно было объяснить человеку, что у тебя нет родителей, когда они на самом деле были живы?
- Мой...
- Твой папа?
- Да, - подхватила я, радуясь, что он меня понял, - его зовут Алик. Понимаешь, он немного против... ему немного не нравятся мои увлечения изобразительным искусством. И вся эта идея с поступлением и учебой... Короче говоря, он против.
Связная речь никак не выстраивалась то ли от усталости, то ли от неприязни, которая настигала меня при упоминании Алика.
- Поэтому он не знает ни о занятиях в художественной школе, ни о занятиях с тобой, да и о поступлении я никогда всерьез не упоминала. Приходится держать все в секрете, надеясь, что это не обернется трагедией. Чувствую себя на пороховой бочке с зажжённой в руках сигаретой...
- Ты не пробовала разговаривать с ним?
- Я делала попытки, но всякий раз не успевала. Либо его нет дома, либо он пьяный, либо устраивает скандал с Ив и моими сестрами. Не было ни одного дня, когда бы я могла застать его в хорошем настроении. А если таковые и были, то он срывался на меня из-за всякой мелкой ерунду, кажущейся ему чем-то по-настоящему важным. В детстве я получала за помощь котам, потом за плохие оценки, за опоздание в одну минуту, за отказ от обеда или ужина, за чрезмерную радость, за чрезмерную грусть, теперь получаю за отсутствие «нормальной» работы, за «тупое детское хобби», за помощь сестрам. Уже и не знаю, за что я буду получать дальше.
- Он тебя... он тебя бьет?
- Нет, нет, он ни разу не притрагивался ко мне...
Молчание растянулось на некоторое время, и никто не смел его прервать. Я еще не договорила, и Эрик как будто понимал это.
- Это своего рода игра... Называется «убей своих детей». Ты рожаешь ребенка, и твоя цель – сделать его несчастным, разбить его, сломать, уничтожить. Неважно. Время дано до самой смерти. Средства не ограничены. Жизнь всего одна без повторов и пауз.
- К сожалению, победителей в этой игре не может быть.
Я кивнула.
- Отпечаток гнили останется на всю жизнь.
- А мама?
- Ив? Ну, - протянула я, расслабленно, - я ее называю живым призраком. Она вроде есть, а вроде и нет. Безучастный продукт трагических семейных ссор. У нее нет в этом доме ни прав, ни свобод. Она официально отказалась от них, как только вышла замуж. Даже не знаю, как сильно она сожалеет об этом, и сожалеет ли вообще. Знаешь, я ведь у них ничего не прошу. Ни денег, ни помощи, ни совета. От поддержки я отказалась, будучи подростком, когда поняла, какое это бессмысленное занятие. Мне правда ничего от них не нужно. Лишь бы они не мешали мне. Лишь бы не ставили палки в колеса, ухмыляясь вслед моему падению.
- Зачем они это делают?
- Хотелось бы мне знать...
- Знаешь, я, конечно, не защитник, но может у них тоже есть своя история?
- Возможно, - я пожала плечами, облизнув ложку, - лучше представлять их сердца такими же разбитыми. Иначе принимать реальность становится больнее.
У него не нашлось слов, которые могли бы выразить сожаление, расплывшееся по темному лицу.
- «Великие художники – великие инвалиды».
- Томас Манн, - усмехнулась я, - слышала от сестры. Единственное, что останавливает меня уехать ко всем чертям, это мои сестры. Я правда боюсь оставить их. Мне кажется, без меня они не смогут справиться с таким жестоким натиском.
- А что они думают по этому поводу?
- Не знаю.
- Мне кажется, ты слишком много на себя взяла, Грейси. В первую очередь, ты должна подумать о себе, чтобы впоследствии суметь помочь им. Вы все находитесь в бедственном положении, и пока одна из вас не выберется на твердую землю, вы так и продолжите тонуть.
- Думаешь, стоит их бросить?
- Бросить? Нет. Оставить на время? Да.
- А если не получится вернуться?
- У тебя? Грейс, у такой как ты не может что-то не получится. Даже если придется создать машину времени, ты и это сделаешь.
По моему лицу расползлась смущенная улыбка. Я так давно не слышала комплиментов, что теперь они казались усладой для ушей.
- Честно, - продолжил он, - я видел, как ты осваивала акварель, а в этой жизни ничего сложнее и быть не может. Никакая физика не сравнится с изобразительным искусством, ведь для него важны не знания, а чувства. Чувства – твое оружие, Грейс. И я вижу, что твоя душа заполнена ими до самых краев. Пора поразить людей в самое сердце. И плевать, что думают твои родители. Плевать, что думает весь мир. Важно, что думаешь ты, Грейс...
Я только сидела и улыбалась его искрящемуся лицу. Никакой плед не мог согреть меня сильнее, чем его слова.
- Потанцуем? – Спросил он вдруг.
- Потанцуем?
- Да, потанцуем? Мне кажется, самое время для танца.
- Но у нас нет музыки.
- Разве она нужна?
Он демонстративно скинул плед и протянул мне дрожащую руку, сильнее прижал к себе, нежно обняв за талию и прислонившись щекой к моему холодному лбу. Чувствовать его тепло было приятнее всего. Изгибы лица и тела. Биение сердца, гулко отдающее в горле. Вздымание груди, неслышно втягивающей холодный воздух. Уверенное скольжение рук по моей спине. Я чувствовала его тело сквозь толстый слой одежды и эти несчастные миллиметры, разделяющие нас в ту минуту. Думаете, любви не существует? Думаете, это сказки? Поспорьте со мной, кто двадцать лет упорно отрицал любые чувства, а затем слепо провалился в бездонный цветущий овраг. Человека, который до сих пор летает и не думает однажды разбиться.
Я была благодарна ему уже за то, что избавилась от переживаний хотя бы на пару часов. Я не думала о поступлении, об Алике, о девочках, об Ив, об искусстве. Я ни о чем не думала. И это было прекрасно...
- Некоторые вещи оправдывают любые средства, - прошептал он, - искусство – одно из них. И... Как бы банально это не звучало, - сказал он, остановившись и взглянув на меня, - но я тону в твоих глазах.
- Не умеешь плавать?
- Умею... но не хочу.
Этот поцелуй был самым приятным завершением вечера. И сколько бы я себя не убеждала, не рискни он и не дотронься до меня своими горящими губами, это сделала бы я.
Дома было слишком шумно для такого позднего времени. Храп Алика раздавался до самой двери. А сверху доносились приглушенные крики. Я тихо поднялась по лестнице, чтобы не разбудить детей, которые могли спать. Тонкая полоска света тянулась из гостиной, дверь которой всегда оставалась немного открытой.
- Ты такая тупая, Люси, - говорила Ева, сдерживая себя, чтобы не перейти на крик, - такая тупая.
- Хватит! Ты это раз сто повторила за вечер.
- И не перестану повторять. Я не видела людей тупее тебя, честное слово. Как ты можешь так вести себя с Грейс?
- Как так?
- Как маленький ребенок. Постоянно ныть, просить что-то, отвлекать ее, заваливать ее своими глупыми проблемами.
- А ты что лучше? Ты видела себя со стороны? Ты же постоянно грубишь ей и злишься, чтобы она не делала. Хочешь сказать, что ты ее любишь?
- Я настолько сильно ее люблю, тупая ты башка, что просто не хочу, чтобы она застряла здесь. Из-за нас она упустила шанс уехать и осуществить свою мечту. Причем дважды. Пусть лучше она возненавидит меня и уедет, чем привяжется и останется гнить вместе со мной. Она почти добралась до цели. А ты как балласт тянешь ее вниз своим нытьем. Как можно этого не понимать? Как можно понимать философию Канта, а таких простых вещей – нет?
- Ну уж извини, Ева, Канту научили учителя, а жизни должны были родители.
- Какие родители, Ева? Тебя жизни учила Грейс. И именно она – единственный человек, который сейчас действительно нуждается в поддержке. И мы с тобой не можем дать ей хотя бы горстку, хотя бы каплю этой поддержки.
- Но ведь она не просит этого, Ева. Как мне понять, что ей нужна поддержка?
- Она и не будет просить, дура. Ты же ее об этом не просишь.
- Вот именно, я не помню, чтобы я просила о помощи.
- Ты правда такая тупая или притворяешься? Когда ты своим чертовым буддизмом занялась, кто встал на твою сторону? Мама? Когда ты поняла, что не можешь заниматься юриспруденцией, кто помог тебе решиться сказать родителям и защищал даже тогда, когда не должен был этого делать? Опять мама? Когда ты вдруг хотела поговорить вечерами о своих переживаниях, кто откладывал все свои дела, лишь бы выслушать и дать совет? Мама? Если бы не твоя сестра, ты сейчас сидела бы в углу и учила Уголовный кодекс.
Я не слышала в ответ ничего. Люси, казалось, переваривала услышанное также долго, как и я.
- И знаешь, - продолжила Ева, - знаешь, почему тебе кажется, будто она не помогала тебе? Потому что она появлялась до того, как ты от безысходности вымаливала бы у нее совет. Забудь про мать, Люси. У тебя ее нет. Всю твою жизнь твоей матерью была Грейс.