Мама!
До сих пор не перестаю удивляться тому, с какой легкостью я провела практически целый месяц. Все, чем я занималась в это время, были работа, мелкие домашние хлопоты и изобразительное искусство. Не будь первых двух, я, наверное, сказала бы, что была самым счастливым человеком в течение целого месяца! А ведь это не так уж и легко – удерживать счастье дольше парочки дней.
Ив с Аликом, к счастью, не пытали меня вопросами о том, куда я ухожу каждую ночь. Они просто не знали об этом. Не так сложно спрятаться от людей, когда они сами прячутся от тебя. Я не рассказывала ни о чем даже девочкам, чтобы им не приходилось врать, чего ненавидела делать Ева и не умела Люси.
Если этот месяц можно было описать одним словом, я бы назвала его спокойным. Даже чересчур спокойным. Я чувствовала себя в каком-то умиротворении, полновластно расплывшемся по всей земле. Раздражение и напряжение, присущие раньше любым моим действиям, сняло как рукой. Даже если в течение дня мне приходилось сталкиваться с неприятностями, я с непривычной легкостью отпускала негативную энергию через мысли о предстоящем вечернем занятии. Для меня ночь теперь казалась ярче любого солнечного дня. Возможно потому что в ней был Эрик, изо дня в день твердивший, что такому талантливому человеку, как я, невозможно не поступить, хваливший мою усидчивость и работоспособность и вечно пытающийся выяснить, что на самом деле я хотела бы передать в своих картинах.
Я понимала, что чувствовала к нему нечто большее, чем дружескую симпатию. И меня это пугало. Если раньше мои мысли были озабочены одним лишь поступлением, то сейчас оно как будто ушло на второй план. Я осознавала, что радовалась уже не занятию по акварели, а нашей с им встрече. И ближе к концу января я стала отстраняться. Старалась не разговаривать с ним ни о чем, кроме изобразительного искусства. После занятий торопилась домой, а в машине включала на всю громкость музыку. Когда он писал, я отвечала спустя несколько часов, на звонки не отвечала вообще, оправдываясь занятостью и работой. Таким образом, к началу февраля наше общение приобрело только формальный характер. И от этого мне стало еще грустнее.
- Ты зря это делаешь, - сказал мне однажды Кевин, появившись на кухонном столе, пока я готовила завтрак и слушала заунывное мурлыканье Ив.
Он всегда говорил, недоговаривая. Истинный смысл слов приходилось либо искать самой, либо допытывать вопросами. Вторым я злоупотребляла, поэтому первое у меня не особо выходило. В тот раз я тоже не поняла, в чем ошибалась: в сближении с Эриком или отдалении? Объяснять Кевин не захотел. Поэтому я продолжила мазать варенье по черствому поджаренному хлебу, размышляя о том, что будет дальше.
Изменения в моем поведении не сложно было заметить, и я уже готовилась к соответствующей реакции с его стороны. Но он был беспристрастен во всех отношениях. Принимал мое настроение и умело работал с ним в течение занятия, ни единой мышцей не демонстрируя свое негодование, раздирающее его изнутри. Пока однажды после очередного занятия, когда на улице стояла свирепая метель, он не запер двери машины, как только мы в нее уселись.
- Ты чего делаешь?
На самом деле, я на секунду другую испугалась, что он мог оказаться каким-нибудь серийным убийцей, подманивающим девушек в художественную школу ради поиска вдохновения. Какие только люди не бывают на свете!
- Я не сдвинусь с места, пока мы с тобой не поговорим, - ответил он уверенным, настойчивым тоном.
Я засмеялась, использовав самую популярную защитную реакцию в такого рода разговорах, отчего он неловко помялся на месте.
- О чем мы можем с тобой говорить, Эрик?
- Скажи, может, я опустил какую-то неуместную шутку, из-за которой ты стала такой холодной, что я боюсь лишний раз притронуться к тебе?
- Нет, что ты, все нормально, не было никаких неуместных шуток.
- Тогда в чем дело?
- Я тебя немного не понимаю.
- Грейс, мы ведь не подростки. Это чувствуется сразу. Когда человек намеренно или насильно отдаляется от тебя.
- Хочешь сказать, я отдалялась от тебя?
- Конечно.
- Да ну, что за выдумки. Просто... я задумалась о поступлении... От этого всегда становится немного грустно.
- Грейс, - усмехнулся Эрик, - я ведь знаю, как ты ведешь себя, когда думаешь о поступлении.
- Как?
- Материшься как сапожник на всю эту систему.
Если честно, мне всегда казалось, что я материлась про себя. Не думала, что не способна контролировать свои мысли при нем. Сначала стало немного стыдно, но потом быстро отпустило.
- Мы с тобой ни о чем, кроме акварели, не разговаривали последние две или три недели., - продолжил он, не услышав от меня ответа, - ты отвечаешь на сообщения раз в пять часов, на звонки мои не отвечаешь вовсе, в машине не открываешь рта, и не смотришь в лицо, как будто боишься устрашиться чем-то.
- Ты не такой уж и страшный, чтобы я боялась устрашиться.
- Значит, со всем остальным ты согласна?
- Нет.
Он вздохнул, вскинув руками, а затем пристально посмотрел на меня, растянув фирменную ухмылку.
- Значит, мне не стоит беспокоиться о нас?
Я уже готовилась ответить, но успела понять, что его слова явно несли тайный подтекст, повернулась к нему лицом и тоже усмехнулась.
- О нас?
- Угу.
- Кажется, мы с тобой по-разному смотрим на «нас».
- Думаешь?
- Уверена.
- И что ты видишь, когда смотришь на «нас»?
- Хороших друзей. Разве нет?
Он помедлил с ответом, рассмотрел каждую клетку моего тела, освещенного тусклым светом уличного фонаря, который норовил просочиться через непроглядную стену снега, и покачал головой.
- Ты слишком самоуверенный.
- А вот тебе уверенности не хватает, Грейс.
Я вскинула брови, удивленная услышанным.
- Сомневаешься в степени своего самоконтроля, поэтому и отдаляешься от меня в страхе не удержаться и влюбиться.
Мне хотелось засмеяться, когда он обнажил мои мысли и произнес их в слух, но ради победы в диалоге пришлось закусить губу и сохранить каменное выражение лица.
- Я радикальная моралистка, чтобы влюбляться в своего учителя.
По салону расплылся его живой, искрящийся смех, оставив на моем лице смущенную улыбку. Эрик продвинулся вперед, осторожно провел холодными пальцами по моей щеке, откинув волосы назад и приняв самое серьезное и строгое выражение лица.
- В тени твои глаза напоминают мне море. Они у тебя темно-зеленые с голубыми прорезями и ободочном у зрачка. Ночью эти два цвета сливаются в один глубокий оттенок, напоминая мне самую спокойную, тихую гладь воды.
Он усмехнулся и дополнил:
- Мне кажется, ты была рождена для искусства.
Не знаю, как у него это получилось, но я расплылась в улыбке, как какая-нибудь глупая дурочка. Он был таким милым, что иногда я сомневалась в его существовании. Мне бы хотелось остаться в этом мгновении на целую вечность. Думать только о его темных, практически черных глазах и теплой ухмылке, о сплетении наших рук и такой интимной близости тел. Но кто мог позволить мне такую вольность?
- Нам пора ехать, - сказала я только.
Он принял это с понимающим кивком и растворившейся в тени улыбкой.
Любовь... Это канатная дорожка между двумя небоскребами. Ты идешь по ней без страховки и шеста в надежде добраться живым, когда любой неверный шаг может оставить тебя неизлечимым инвалидом...
И как после падения я смогу сосредоточиться на поступлении, думала я? Мне казалось, что я стояла перед выбором, когда на самом деле сама же выдумала эти нерешаемые трудности. С этим надо было что-то делать. Причем незамедлительно и срочно, иначе я могла оступиться и упасть.
- Мы завтра увидимся на лекциях? - спросил Эрик, когда мы остановились перед домом.
- Я и забыла, что завтра начинается учеба. Да, конечно, завтра нет занятий в художественной школе, поэтому придется идти на лекции.
- За тобой заехать?
- Нет, нет, нет, нет, не надо, нас не должны видеть вместе.
- Почему?
- Не хочу, чтобы Ив об этом знала, она с ума сойдет.
- Кто такая Ив?
Я и не заметила, что назвала ее по имени. Мне вдруг стало так стыдно, что я даже залилась краской, ведь я прекрасно понимала, что людям казалось мое поведение – называть родителей по имени – крайне безнравственным, и я испугалась, что Эрик мог придерживаться того же мнения.
- Это моя мама, - ответила я неуверенно, - я просто...
- Не стоит объяснять, если не хочешь.
Я кивнула и молча поблагодарила его.
- Мне так сильно хочется узнать твою историю.
- Поверь, в ней нет ничего интересного. Она самая банальная из всех банальных грустных историй.
- Но это твоя история, - сказал он, улыбнувшись.
Я заметила в окнах дома бегущие из стороны в сторону тени, поэтому поторопилась выйти, пока никто не заметил машину. Эрик вышел вместе со мной и провел до самой двери. Изнутри доносились какие-то громкие звуки, похожие на голос Алика. Я испугалась, что они могли заметить мое отсутствие, поэтому обняла Эрика и быстро попрощалась, оставив его осмысливать произошедшее.
- Кто тебя надоумил на это?!
Алик свирепо рычал на остолбеневшую Люси, прижатую к стене возле двери. Внутри стоял такой гул, что после тишины в машине трудно было перестроиться. Люси стояла белее белого с застывшим взглядом и дрожащим телом. Ева с Мией, прижимаясь друг к другу, сидели в углу дивана и старались не подавать никаких знаков своего присутствия, а Марк вопил на всю детскую глотку, выглядывая через игровой манеж. Когда я зашла, все бросили на меня разгневанные взгляды, и мне вдруг стало не по себе. Мия бросилась с дивана и прибежала ко мне, не так крепко обняв ноги, словно чувствуя какую-то защищенность.
- Это ты?! – Крикнул на меня Алик.
- Что я? – Робко спросила я, прикрывая руками Мию.
- Это ты надоумила эту мелкую дрянь, - он указал на Люси, - не поступать на юридический?! Признавайся, пока я вас обоих не прижал к стене!
Люси никогда не отличалась хитроумием или тактичностью в разговорах с родителями. Изливала все как есть, в самом сыром виде. Ей стоило сначала посоветоваться со мной, а потом уже говорить с ними. Но для этого она была слишком добра и наивна и, вероятнее всего, уповала на их понимание. Уверена, подожди она пару минут, ей тогда не пришлось бы стоять у стены и готовиться к расстрелу.
Ее испуганный взгляд не оставил меня равнодушной, и пришлось сделать то, что я предполагала:
- Да.
- ДА?! И ты еще смеешь стоять и смотреть на меня в упор?! Ты переходишь все границы, Грейс! Я не потерплю этого в своем доме! Ты, - он повернулся к Люси, отчего она вздрогнула от страха, - ты, забудь о своих книгах! Ты поступаешь на юриста или не поступаешь вообще! Ясно?! Позорите меня как можете! Ничего путного из вас не вышло! Думаешь, ты такая умная, чтобы книги писать?! Ты за кого себя принимаешь?!
Люси не смогла и взгляд поднять.
- Тебе ясно, что я говорю?!
- Оставь ее! – Крикнула я. – Она ни в чем не виновата. Хочешь сорваться, срывайся на мне.
- Я на тебе еще сорвусь, мелкая дрянь! Ты что задумала, а?! Ты кто вообще такая, чтобы советы раздавать?!
Он подходил все ближе и ближе, сжимая кулаки и повышая голос. Я двигалась назад до тех пор, пока не уперлась о стену, и вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Когда Алик злился, сердце уходило в самые пятки, я практически теряла сознание и желала поскорее умереть, лишь бы не видеть этого яростного взгляда на себе. Мне казалось, что земля под ногами дрожала от одного его шага, и дом сотрясало от этих свирепых криков. Мурашки проносились по телу, и меня бросало в жар. Честное слово... я ощущала себя в аду...
- Хочешь из дома уйти, да?! Думаешь, у тебя получится?! Кто тебе позволит, а?!
Он был пьян. Я не сразу почувствовала вонь перегара, которая столбом стояла в гостиной, но, когда он подошел ближе, меня чуть не стошнило.
- Выдумала себе что-то, А теперь думаешь, что я так просто соглашусь с твоими условиями?!
- Ты меня в комнате не запрешь, - неуверенно произнесла я.
- Что ты сказала?!
- Ты меня в комнате не запрешь! Иначе я перестану выплачивать твой гребаный кредит, и посмотрю, как ты заговоришь перед судом за отсрочки!
Один единственный кредит нам не смогли закрыть. Денег с продажи имущества квартиры не хватило, чтобы оплатить купленную горсту земли где-то на окраине города, где Алик собирался построить то ли базу отдыха, то ли гостиницу. Единственное, что смогли сделать – растянуть срок выплаты процентов, чтобы уменьшить ежемесячный платеж, который с момента первого рабочего дня в магазине лежал на моих плечах.
Глаза его наполнились таким злостным раздражением, что я готовилась к удару. Он ненавидел меня всем своим прогнившим сердцем. Ненависть эта выразилась в его напряженном лице. Но что он мог сделать, когда я бросила ему в ноги его же кости? Я так думала, не догадываясь, что, если он не мог вымещать зло на одном человеке, он это делал на другом.
- Алик, ну прекращай, - сказала, к несчастью, Ив, отчего он развернулся и с размаху влепил ей пощечину.
Она отскочила на диван, вцепившись рукой в место удара. К глазам поступили слезы, и у меня в сердце так защемило, что я не сдержалась и крикнула:
- Мама!
- Это твоя вина, - сказал Алик, - не умеешь воспитывать детей, теперь смотри на своих отпрысков!
Он разнузданно упал на диван, вывалив свой живот и сказал нам с Люси напоследок:
- Увижу вас вместе – убью.
Я в слезах бросилась в ванную, пытаясь смыть с себя отпечаток этого вечера. Стоит ли цель всего этого? Повторяла я про себя. Стоит ли моя цель этого ужаса? Помню, как сильно дрожали руки, отчего я не успевала поднести их к лицу и разливала воду по полу. В какой-то момент я бросила это и, скользнув по стене, уселась на мокрой холодной плитке, кусая колени и заглатывая сочившиеся по всему лицу и телу слезы. Я чувствовала ненависть... Честное слово, я чувствовала только ненависть. К нему. К себе. К своей жизни. Я ненавидела... Я ненавидела так сильно, что вырвала это отвращение прямо себе под ноги.
- Главное, дыши, - говорил мне Кевин, - главное дыши.
Я не выходила из ванной долгое время, слушая эхо шепчущих разговоров. Я не могла... Я не могла подойти к ней, понимаете? Я разрывалась в слезах от ее боли, но не могла обнять и успокоить... А мне так хотелось... Мне так хотелось оказать ей поддержку. Кто бы мог подумать, что она убила во мне это чувство – любовь к маме? Кто бы мог подумать, что ничего кроме отвращения наши с ней мнимые объятия мне не приносили? Она сделала это в 15 лет. В 15 лет она разбила мне сердце, которое болит до сих пор. И каждый раз, когда я вспоминала об этом, я ненавидела ее еще сильнее...