***
С этого дня мы виделись каждую ночь в художественной школе и два часа посвящали проработке акварели. Эрик подходил к разъяснениям крайне осторожно, стараясь намекнуть на ошибку, но ни в коем случае не заставлять меня подводить под каноны свою работу. Ему важная была вовлеченность, понимание каждого механизма и способность сочетать свои личные переживания с этими условными правила. Я в свою очередь не могла скрыть всего своего восхищения его мастерству и умению разъяснять тонкие грани в написании живописи простыми понятными словами. Эти несколько недель, проведенных за нескончаемой работой в мастерской, вселили в меня веру, которой я, без сомнения, была лишена долгое время, хоть и не признавала этого до конца. Сравнивая свои прежние работы и законченные картины с Эриком, я без прикрас оставалась довольна тому росту, который наблюдался в каждом изгибе красок. И вся созданная им атмосфера, позволяющая с головой погрузиться в мир изобразительного искусства, пояснила, наконец, с какой отдачей и страстью мне необходимо относиться к своему делу. Но не только совершенствование владения акварелью так встряхнули мое эмоциональное состояние. Я ощущала неизвестную ранее легкость, с которой встречала теперь день. Въевшееся напряжение сняло как рукой, оттого что я научилась понимать свой ритм и перестала вставать ранним утром, чтобы написать какой-нибудь рассвет или любой другой дневной пейзаж. Эрик научил меня видеть вещи закрытыми глазами.
- Художник должен чувствовать вещи сердцем, иначе любое изменение в природе сможет сбить его с толку, - говорил он, завязывая мне глаза платком.
- Это самое глупое, что я когда-либо делала. Я даже не знаю, в какой стороне находится лист. Как у меня должно получиться написать это яблоко?
Эрик повернул ее к парте и положил руки на лист бумаги. Я стала жадно щупать его, отмерять размеры, искать середину. Наконец, он дал мне в руки кисть, которую я стала вертеть между пальцев.
- А краски? Как мне подобрать правильный оттенок?
- Закрытыми глазами.
Я, конечно, жаловалась, что мы попусту тратим время, а он был убежден, что этот навык вытащит меня из бездны условностей.
- Твоя проблема в том, - заметил Эрик, когда мы разбирали тот самый утренний пейзаж, который я должна была закончить двести лет назад, - что если ты видишь в пейзаже цветы, ты обязательно выделишь их, добавишь яркости и насыщенности, потому что в жизни они именно такие: выделяются на общем фоне зеленого сада. Но ты ведь не цветы пишешь, Грейс, ты ведь пишешь рассвет. А при рассвете самое яркое – это сам рассвет. Научись понимать, на чем именно ты делаешь акцент, иначе все сольется в единую равномерную жижу.
Я тяжело вздохнула, бросив кисть на стол, и откинулась на спинку стула, закусив нижнюю губу как каждый раз, когда внутри разрастался вихрь мыслей.
- Я устала, - сказала я, - давай закончим? Мне утром рано надо на работу.
- Я не знал, что ты работаешь.
- Да, я помогаю кузине в ее магазине после занятий, но завтра какой-то особенный день, и ей нужна моя помощь с самого утра.
Когда я несла кисти к раковине, то заметила в его глазах целый ряд вопросов, который он не решался задать в силу своей воспитанности.
- Изобразительное искусство – дело не самое дешевое, - начала я, стряхивая с кистей воду и откладывая их поочередно на тряпку, - мне нужны деньги на принадлежности, на все краски и кисти, поэтому я вынуждена работать.
Эрик кивнул, поджав губы.
- На самом деле, в этом магазине я познала одну очень важную вещь - мне проще будет умереть, чем не стать художником. Там собраны самые обнищалые душой люди, лишенные всякой чувствительности, и я боюсь стать одной из них. Честное слово, - я подсела к нему, положив тряпку с кистями на стол, - самое страшное в этой жизни – не просто не реализоваться, а стать частью этого посредственного потребительского днища, ведь оно так близко.
Я думала о своей семье. Конечно. Кто еще мог с корнем вырвать меня из внешнего мира и посадить в крохотном треснутом горшке на подоконнике под палящим солнцем с убежденностью, что я сама себя полью, расцвету и порадую глаз в пасмурный день?
- Поэтому мне нужно поступить, понимаешь? Это мой последний шанс.
- Почему бы тебе тогда просто не уехать из города?
- Понимаешь, Эрик, чтобы уехать из города мне нужна работа в другом городе. Но я не хочу работать никем, кроме как художником. А для этого нужно хотя бы образование. Обществу нипочем не сдался наш талант, оно действует по налаженной системе и требует соблюдения своих глупых формальностей, иначе все наши попытки каким-либо образом достичь желаемого канут в помойное ведро.
- Поэтому тебе нужен университет, - словно резюмировав, он встал и повесил руки на шею.
- Только поэтому. Если у меня не будет диплома, я не смогу работать художником, это значит, что придется искать деньги другим путем. А я знаю, что за деньги можно увлечься офисной работой и не заметить, как пролетела жизнь. У меня нет никакой финансовой поддержки, и...
Возможно, Эрик не до конца понимал всю глубину трагедии, ведь ему не приходилось сталкиваться с такого рода неприятностями. Поэтому от него исходило одно лишь молчание, преисполненное, правда, удивленным сожалением, ведь он действительно переживал за меня. За эти несколько недель мы породнились душами так сильно, что я теперь могла опустошать заполненную голову, высказываясь чуть ли не о всех подробностях дня.
Я сдирала лак с ногтей, опустив взгляд на свои кроссовки, когда он подсел ко мне и неожиданно взял за руки.
- Перестань нервничать, Грейс, - сказал он, - у тебя все ногти ободраны от переживаний. Ты так и не поговорила с родителями?
- Я не разговариваю с ними.
С самой последней ссоры я ни разу не разговаривала с Ив и Аликом. Прожила спокойно неделю, дождавшись этого злосчастного дня, подарила девочкам купленные подарки: Люси – антиутопию Айн Рэнд «Атлант расправил плечи», которая стоила слишком дорого для нее, а Еве – новый рюкзак, который не захотела покупать ей Ив. Алик потом несколько дней ходил как красный колобок, надутый от злости, и твердил, что я только и делаю, что пускаю деньги на ветер, и если бы я купила подарок ему, то он выбросил бы его на помойку. Как будто я собиралась что-либо ему дарить, кроме своего молчания. Примерно в такой напряженной атмосфере и проходили праздничные дни. Но на фоне успешных занятий с Эриком никакие негативные настроения в доме не могли затянуть меня в свой водоворот. Единственное, что могло сбить меня с ракурса – экзамены в университете, но и их я с горем пополам сдала, где-то списав, где-то вымолив несчастное «удовлетворительно», а где-то за счет прежних заслуг. Меня, если честно, раздражали не столько сами экзамены, сколько необходимость готовиться к ним и тратить время на заучивание бесполезной информации, как правило, вылетающей из головы после получения оценки.
- Почему?
- Эм, - я усмехнулась, осознав насколько стыдно могут звучать мои слова, - эм... я просто...
К глазам поступили слезы, в горле засел болезненный ком обиды. Я просто терпеть не могла обнажать свою слабость перед людьми. Я казалась себе никчемной и жалкой, поэтому сразу же потянулась к лицу и смыла всякий намек на слезы.
Люди действительно в минуту своей слабости выступали настолько прозаичными, что это лишний раз подчеркивало их несовершенство. Мне такой взгляд на них казался не то, чтобы менее привлекательным, а скорее вовсе нежеланным.
- Все в порядке, - сказал Эрик, положив руку мне на плечо.
- Нет, - бросила я, торопливо покачав головой, - тебе это просто не знакомо. Не у всех такие родители, как у тебя.
- Но это не меняет абсолютно ничего. Я от них ничего не беру.
- Но, Эрик, позволь заметить, ты ведь платишь охраннику их деньгами. Ты ведь покупаешь краски, бумагу и все остальное за их счет.
Мое замечание сбило напористость, с которой Эрик собирался отстаивать свою позицию. Но мои слова не показались грубыми или завистливыми. Он лишь усмехнулся, осознав неловкость своего положения, и грустно улыбнулся, надеясь пробудить улыбку и у меня.
- Пойми, - продолжила я с напряженным морщинистым лбом, - какими бы независимыми мы ни были, поддержка родителей, да нет же, любая поддержка необходима нам как воздух. А поддержка родителей – это своего рода оболочка. С ней ты можешь прыгнуть куда угодно, но все равно будешь уверен, что останешься в живых, и попробуешь прыгнуть куда-нибудь еще. С ней любой риск становится безопасным и невинным. А если ее нет, то считай, что жизнь будет прожита в вечном страхе разбиться о какой-нибудь подводный камень.