Эрик
Обычно, за неделю до Нового года я впадала в уныние. Знаете, как это бывает, когда начинаешь пересчитывать все свои достижения и понимаешь, что их не так много и накопилась за ушедшие триста шестьдесят пять дней, а потом все мысли просто текут в негативное русло, и ты ничего с этим не можешь поделать? Вот и я сидела перед незаконченным утренним пейзажем и думала о том, что всякой силе приходит конец. Даже самая стойкая внезапно иссякает и оставляет тебя наедине с отчаянием.
Рядом в гостиной второго этажа на полу сидела Мия и молча перебирала какой-то старый паззл с принцессой моего детства, часто дергая меня, чтобы найти нужный элемент. Я описывала ей цвета и предметы на паззле, надеясь услышать в ответ хоть какой-нибудь звук, но она улыбалась и продолжала молчать. Только широко открывала свой маленький ротик, изображая смех. Ева слушала музыку в наушниках, которая тянулась из самой комнаты, Люси снова тонула в груде учебников под светом настольной лампы, а Ив сидела внизу с Марком, наблюдая, как Алик погружался сознанием в телевизионный мир. Жизнь шла не размеренно, она шла по кругу, и каждый новый день был точной копией предыдущего за исключением небольших отличий в дате и погоде. После ужина мы все превращались в невидимые тени. Праздник, предвкушаемый всем городом, каждый раз обходил нас стороной, и атмосфера дома никогда не располагала к чему-то веселому.
Мы никогда не наряжали елку всевозможными игрушками, не тянули по всему дому гирлянды, не украшали окна бумажными снежинками, не лепили снеговика, не готовили горы различных блюд для гостей, не дожидались боя курантов, не загадывали желание, не пили шампанское. Мы никогда не праздновали Новый год. И я вдруг поняла, что не хочу потерять праздник и в этот, возможно, последний раз, когда я встречала Новый год с семьей. Ведь если не я, то никто не захотел бы этим заняться.
- Сидела бы ты лучше спокойно на месте, - сказал Кевин, - все мы знаем, чем это закончится.
- Опять мне скажешь, что лучшее решение – это игнорирование?
- Конечно. Я свои слова на ветер не бросаю.
- Ты же меня знаешь, я лучше рискну и пожалею, чем буду жалеть, что не рискнула.
- Боже, ты чересчур романтична.
- Романтична?
- Конечно. Люди, считающие, что миром правит добродетель – настоящие романтики.
- Ты снова меня отвлекаешь.
- Прошу прощения.
Я собралась с мыслями, обдумала каждую фразу и возможные варианты развития событий и спустилась к Алику.
- Я хочу украсить дом к Новому году, - бросила я с порога.
Никто мне не ответил. Они даже на секунду не отвлеклись от телефона и телевизора, чтобы взглянуть на того, кто с ними разговаривал.
- Я вообще-то с вами разговариваю.
- Будь мягче, пожалуйста, - прошептал Кевин.
- Да, что ты сказала? – Спросила Ив, кивнув в телефон.
- Я хочу украсить дом к Новому году.
- Не неси бред, - отрезал Алик, махнув рукой.
- Это не бред. У детей никогда не было праздника. Чем они это заслужили?
- Я уже говорил, что это все – пустая трата денег. Все эти елки, гирлянды. Мы уже не дети.
На самом деле, я бы поспорила с этим высказыванием, но не стала усугублять ситуацию.
- Мы нет, а они – да.
- Марк слишком маленький, чтобы что-то понимать.
- А других детей у вас нет?
Снова протянулась минута молчания. Они любили это делать. К двадцати годам я поняла, что лучший способ избавиться от собеседника – молчать.
- Ну так, я поехала?
- Нет.
- Да почему? Я что, так много прошу?
- Грейс, почему ты так любишь трепать мне нервы?!
Он не на шутку разозлился и стал повышать голос. От страха я сильнее прижалась к двери, упершись спиной о холодную ручку.
- Что, черт возьми, ты за человек такой?! Придет тебе в голову какая-то тупая мысль и все, ты начинаешь висеть надо мной и повторять свои писклявые просьбы! Я как-то не так выражаюсь, когда говорю «нет»?!
К этому времени дети спустились в коридор и, сидя на лестнице, прислушивались к нашему разговору. Я слышала их тихий шепот.
- Праздник она хочет устроить! Какой еще праздник? На какие шиши ты собираешься покупать все это? Мы что, похожи на миллиардеров? У меня лишних денег нет, и я не собираюсь тратить их на эти детские огоньки. Люди и у себя дома насмотрятся этого, незачем им ждать елку у нас.
Я не сразу поняла, что мы с ним говорили о совершенно разных вещах. Он думал, что я хотела устроить праздник для наших гостей, в то время как я говорила о его собственных детях.
- Я не для людей это делаю, а для детей. У них никогда не было нормального праздника.
- Подумаешь! Все это время не жаловались, а теперь вдруг решили? Ничего страшного, они уже взрослые. Потерпят.
- Вы очерняете все праздничное настроение.
- Вот ты мне скажи, в кого вы с Евой пошли такие? – Спросила вдруг Ив. – Почему Люси никогда с нами не спорит и со всем соглашается? Почему один ребенок уважает своих родителей, а остальные готовы закидать камнями?
- Вот только не надо сейчас сравнивать нас между собой.
- Вы как будто приемные какие-то.
- Замолчи ты, боже, - рявкнул Алик, - тоже какой-то бред несешь. Сиди, смотри свои видео.
- Не надо затыкать мне рот. Я еще имею право на слово в этом доме.
- Ты ни на что не имеешь прав, пока я тебе не разрешу.
- Ну конечно, размечтался. Так доболтаешься, что тебе некому будет принести стакан воды в старости лет.
- У меня сын для этого растет. Достойная замена, - усмехнулся он, - видишь, уже с детских лет телевизор смотрит. В меня пошел.
- Лучше бы чему-нибудь полезному учил ребенка.
Это был бой мышки со львом. Она так робко бросала слова, словно готова была попутно извиниться за них. И это у меня вызвало небывалое отвращение и стыд.
- Я возьму затраты на себя, - продолжила я, - у меня есть деньги, я все сама куплю.
- Посмотрите на нее, деньги у нее есть. Откуда у тебя деньги?
- Я, в отличие от некоторых, работаю.
- Что ты там работаешь? Зарабатываешь пару копеек и тратишь их на свои развлечения.
- Этого достаточно, чтобы не просить у вас.
- Ты почему?!
Он резко выпрямился и угрожающе наклонился вперед.
- Ты какого черта отказалась от должности администратора?! Только сегодня узнал от твоей кузины, чуть не забыл! Ты совсем голову потеряла?!
Мне надо было догадаться, что кузина растреплет им обо всем. Пару дней назад она в сердцах уволила главного администратора, а времени искать подходящего кандидата в преддверии праздников у нее не было, поэтому она предложила мне временно занять эту должность.
- Я не могу работать весь день. У меня учеба и... и мне надо находить время для картин.
- Картины! – Он вознес руки к небу. – Картины! Опять ты со своими картинами! Придет день, и я тебе клянусь – выкину все к чертовой матери! Переломаю эти твои грязные пальцы, чтобы ты в жизни не смогла взять в руки кисть! Ты такое ничтожество Грейс, что ради какой-то детской мечты отказываешься от нормальной работы! Как ты можешь отказываться от работы, когда мы практически на мели?!
- Я к вам в кормильцы не нанималась!
- Мы для чего тебя родили? – Спросила Ив с наигранной нежностью. – Чтобы ты всю жизнь у нас на шее сидела? Солнце, так не делается. Ты ведь когда-то должна стать самостоятельной.
Солнце. Солнце. Ужасно неестественные натянутые слова, которые очень больно задевали меня. Им и в голову не приходило, что я стала самостоятельной с тех самых пор, как отказалась от всего, что они могли мне дать, кроме чертовой крыши над головой, которую тоже в скором времени собиралась оставить.
- Не надо так с ней разговаривать! – Крикнул Алик. – Не надо! Послушай меня, - продолжил он таким строгим, грубым тоном, что я уже не могла сдерживать слезы. Вы бы видели, как быстро он наполнился злостью, которая как ртуть залила его крупное тело, сотрясая каждую мышцу, но оставаясь при этом достаточно охлажденной, чтобы не взорвать все к чертям собачьим. Он сжал ладони в кулаки и приблизился ко мне, - ничего у тебя не получится, пока ты не возьмешься за ум и не начнешь работать по профессии, которой учишься! Ясно тебе?! Еще раз я узнаю, что ты сотворила глупость из-за своих картин, ты будешь у меня сидеть в комнате до конца своих дней!
Слезы бесшумно потекли по моим румяным щекам, падая на рубашку и оставляя за собой небрежное мокрое пятно. Прям как слова Алика в тот момент. Я осторожно открыла дверь, прошла мимо сестер, толпившихся в коридоре, накинула на себя куртку и вышла на улицу.
Последнее, что раздалось в этом доме, были слова Евы.
- Как ты мог сказать ей такое, пап?
Всему есть конец. И силы бороться с бесконечными жизненными невзгодами могут иссякнуть в любой момент.
Полнейшая пустота заполнила меня, кусочками выдирая эмоции, на которые способен человек в порыве обиды и злости. Я шла по каким-то незнакомым улочкам, не замечая, как моя куртка промокала в слезах. Где-то в груди скопился жуткий ком боли, давящий, разрывающий, сжигающий все живое внутри. По бесцельному, пустому взгляду было ясно, что я существовала не здесь, я уже давно утонула в мыслях, как тонут невольники – с полным смирением со смертью и сожалением о жизни. Но это был не водоворот, вовсе нет, а всего лишь океан, спокойная гладь которого таила в себе разрушающую силу.
Сама того не заметив, я вышла к центральному скверу, разделяющему жилой комплекс с торговой зоной. Кое-где еще мелькали силуэты людей, которые не успели нагуляться или вспомнили об отсутствии молока в доме и уже бежали в круглосуточный магазин на другом квартале. Я прошла под обрубленными деревьями, ветви которых напоминали костлявые обглоданные руки, торчащие из склепа, пересекла перекресток, прошла под узким туннелем и вышла, наконец, на центральную площадь, вокруг которой как на параде выстроились административные здания.
С каждым шагом я делала музыку все громче и громче, и, хоть динамики были на пределе своих возможностей, я не переставала давить на кнопку, словно пыталась заглушить собственные мысли стонущей читкой NF. Телефон дергался в трясущихся руках, а ноги переставали слушаться, как прежде. В какой-то момент я даже остановилась, чтобы понять, куда и как следует поставить левую ногу. Я не понимала, чем заслужила такое отношение себе? Честное слово, я готова была биться головой об стенку, если бы мне объяснили, почему нам приходилось терпеть эти слова, почему нам приходилось стоять под гнетущими криками, почему нам приходилось жить с такими ужасными людьми... Почему?..
Снедающая тревога перекрыла мне воздух... Я остановилась и поняла, что не могу дышать. Внутри все больно сжалось от недостатка кислорода, и я обессиленно упала коленями на ледяной камень. Все вокруг затряслось и закружилось. Это был приступ панической атаки. Я никак не могла внушить себе успокоиться... Только пыталась глотнуть немного воздуха, но безуспешно.
- Эй, Грейс, тихо, успокойся, - Кевин нежно взял меня за лицо и приподнял его, чтобы я могла видеть его глаза, - смотри на меня, видишь? Я здесь. Успокойся, Грейси, я все еще рядом. Если ты не успокоишься, то тебе никто не поможет, Грейс. Здесь никого нет. Дыши, пожалуйста, медленно, не торопись, не так быстро, дыши, дыши. Глубокий вдох и выдох. Вот так, умница.
Пока я приходила в себя, и тревожное состояние понемногу оставляло мое замерзшее дрожащее тело, он обнял меня своими тонкими детскими ручками и, поглаживая по голове, рассказывал о тех бездомных котах, которых мы спасали от смерти. Он говорил, что я напоминаю ему котенка. Такая же бездомная и крохотная, молящая о помощи в огромном пустом мире равнодушных взрослых. Не знаю, почему, но эти слова разливались по воздуху как мелодия арфы – успокаивающе и сонно.
Я, наконец, смогла взять себя в руки и подняться. Оглянулась на пустую площадь с украшенной в центре елкой, на спящий город позади себя, на эти высокие массивные здания, утопающие в ночной тени, на луну сквозь толстые провода, развешанные повсюду новогодние огни, раздражающие еще сильнее, оттого, что кто-то мог получить их, а я нет, и вдруг почувствовала себя такой одинокой и маленькой, что чуть не вырвала от собственного ничтожества.
- Грейс, тебе стоит вернуться обратно, уже слишком поздно, - сказал Кевин.
Я вздрогнула, когда его слова прервали ход моих мыслей, вытерла мокрые щеки, скрестила руки на груди и покачала головой, нахмурив лоб и продолжив шаг.
- Я понимаю, тебе хочется побыть наедине и успокоиться, забыть о том, что произошло. Но ты не забудешь, слишком уж сильно тебя это задело. Хуже того, ты можешь сейчас навлечь на себя что-нибудь.
- Ничего я на себя не навлеку. А если навлеку, то какая от этого разница? Что изменится? Что, на мне что ли свет клином сошелся? Если я умру, ничего ведь не изменится. Земля не прекратит крутиться, и звезды с неба не исчезнут. Мир продолжит существовать также, как делал это до меня. Может, кто-нибудь поплачет над моей могилой, но вскоре все забудут.
- Ты словно Камю начиталась, от тебя так и хлещет абсурдом.
- Какой абсурд, Кевин?
- Ты плачешь, потому что тебе не дают житья, но сейчас даже не хочешь бороться за эту жизнь.
Я только закатила глаза и вздохнула, как делала всегда, когда мне нечего было ответить.
- Я не просила эту жизнь, чтобы еще и бороться за нее...
- Тогда почему ты себя не убьешь? Это ведь так просто, Грейс. Раз и все. И нет жизни, которая так мучительна для тебя.
- Тебе ли не знать, да, Кевин? – Съязвила я совершенно ненамеренно. – Думаешь, если ты приходишь и пытаешься поддержать меня, когда мне так плохо, я забуду, что ты сделал?
Эти слова немного выбили его из колеи. Я знала, что среди заранее подготовленных для меня фраз у него не было ни одной, которая подошла бы в этот раз. Поэтому все, что ему оставалось сделать, это спросить:
- А что я сделал?
- Я ведь знаю, что это не просто так. Все, что происходит в этой паршивой жизни не просто так. Всему есть чертова причина. А порой этими причинами являются такие глупые события, что хочется выстрелить себе в голову, чтобы больше не участвовать в этой комедии.
- Что я сделал, Грейс?
- Люди говорят: все в твоих руках, но нет. Практически все зависит от других. Ты и оглянуться не успеешь, как кто-нибудь ворвется в твою жизнь и все в ней перевернет вверх дном...
- Что я сделал, Грейс? Что я сделал?! Что я сделал, черт возьми?!
- Ты...
Я остановилась, готовая выкрикнуть на весь мир то, что так и не смогла прошептать. Закусила губы, оттого что так сильно себя ненавидела за эти паршивые минуты слабости и просто произнесла:
- Иди к черту, Кевин...
- Я знаю, о чем ты думаешь, - понимающе сказал он, дотронувшись холодной рукой до моей щеки, - и теперь я убежден... Они не достойны тебя. После всего, что они с тобой сделали, ты все же пытаешься их оправдать...
- Исчезни, пожалуйста, - вымаливала я дрожащим голосом, - я так устала.
Кевин знал меня намного лучше, чем я сама. И поэтому пока я обдумывала пройденный диалог, от него не осталось и следа. Я помню, что испугалась. Подумала, что, быть может, никогда больше его не увижу. И это осознание – своей болезненной привязанности к человеку – вызвало у меня негодующее отвращение. Неужели я не могла справиться с этой жизнью в одиночку? Неужели я каждый раз должна была ждать помощи или совета? Бесплодные ожидания не стоят своего существования. Мне стоило признать это давным-давно.
Через время я добралась до дверей своей художественной школы. В окне первого этажа мелькал приглушенный свет. Кажется, это была моя мастерская. Я подошла ближе, но ничего не смогла разглядеть: жалюзи были закрыты. Это, конечно, звучало смешно, но если он или она, или они туда забрались, то дверь должна была быть открыта.
Я уверенно обошла школу и, поднявшись по лесенкам, подошла к главному входу. Дверь действительно была открыта. Это немного приободрило меня, от злости и грусти не осталось и следа, кроме парочки невысохших капель на куртке. Охраны на месте не оказалось, все помещение заливала густая, непроглядная темнота, и лишь в самом дальнем уголке можно было заметить тянущуюся из-под двери тонкую полоску света. Я осторожно закрыла за собой дверь и направилась к этому самому кабинету, ступая медленно и тихо, почти скользя по старому паркету. Приставив ухо к двери, я не смогла уловить не единого звука, кроме легкого шуршания бумаги. Кажется, кто-то там рисовал.
Не знаю, какая мысль побудила меня это сделать, но я дернула ручку, толкнула дверь от себя и сделала шаг вперед.
Парень, который оценил мои эскизы на средний бал, поднял на меня озадаченный взгляд с застывшей в воздухе рукой. Кисть дрогнула между пальцев, бросив свежие капли краски на пол. Ветер из коридора пронесся через комнату и с грохотом закрыл скрипучую дверь. Я взвизгнула и подскочила, обернувшись назад. Парень усмехнулся и откинулся на спинку стула.
- Ты что здесь делаешь? – Спросил он.
Я не сразу ответила. Оглядела комнату и, убедившись, что он был один, подошла ближе.
- Тоже самое хотелось бы узнать у тебя, - сказала я, - ты же с моего университета, верно? – Тот молча кивнул. - Кто-нибудь из руководства знает, что ты здесь... - я задумалась, пытаясь подобрать подходящее слово, - занимаешься?
- Конечно, нет, - ответил он равнодушно.
- Ты что, замок вскрыл?
- Типа того.
Я нахмурила брови и еще раз оглянула мастерскую. Все лежало на своих местах, даже бюсты оставались нетронутыми.
- И ты что... ты здесь просто рисуешь?
- Да.
- Просто приходишь сюда посреди ночи, вскрываешь замок и рисуешь? Даже не пользуешься материалом?
- Нет, мне не нужны материалы.
- Зачем?
- Что?
- Зачем ты это делаешь здесь?
В комнате вновь раздалась знакомая усмешка. Он выровнял спину и протянул заляпанную красками руку.
- Мы, кажется, не с того начали. Я – Эрик.
- Грейс.
- Теперь мы можем вернуться к допросу личного характера.
- Нет, что ты, я совершенно не думала лезть в твою личную жизнь. Просто, мне стало интересно, почему ты рисуешь именно здесь.
- Может у меня нет красок и бумаги.
- А это так?
- Нет.
- Тогда что же?
- Мне здесь нравится, - сказал он и продолжил писать.
Выходило у него, к слову, неплохо. Хотя нет, не просто неплохо, а скорее прекрасно. На картине стоял многоэтажный жилой дом, наполовину залитый солнечным светом. В окнах отражался ранний огненный закат, и складывалось впечатление, словно весь дом поглотил пожар. Где-то сквозь тонкий тюль можно было различить силуэты людей, где-то они выпускали сигаретный дым, прислонившись к перилам балкона, а где-то отдавались таким захватывающим беседами, что даже не успевали заметить, как день смиренно подходил к концу. Хотя люди давно уже не придают значения таким мелким событиям, как окончание дня, когда именно такие, казалось бы, незаметные, мимолетные окончания и ведут к самому главному концу - концу жизни.
Картина полностью поглотила мое внимание, и в мастерской на время повисла гробовая тишина, лишь изредка прерываемая смачным смешением красок и скольжением кисти по шероховатой поверхности листа.
Эрик молча занимался самыми нижними этажами, а я молча двигала головой в такт движению кисти. Под ногтями оказывается была не грязь, а засохшая краска. Черт подери, подумала я, у меня никогда не получалось так аккуратно работать с акварелью. Я жадно и одновременно разочарованно смотрела на полотно. Его работа была изумительной, и это меня очень сильно расстроило. Какая-то особая грусть настигла меня.
- Мы же не герои из книг Харуки Мураками?
- Что?
- Харуки Мураками, - повторил он, - ты читала его?
- Нет, но моя младшая сестра читала, я помню, она что-то говорила о нем.
- Его герои чересчур претенциозно близки, поэтому знакомясь, могут подолгу молчать и понимать друг друга с полуслова, как родных людей.
- А моя сестра считает, что он делает своих героев зеркальным отражением своих читателей и через призму таких «претенциозных» отношений в книге доказывает родство наших душ. Мы ведь, в первую очередь, люди, а уже потом все остальное.
- Говоришь так, будто сама его читала.
- Я просто очень внимательно слушаю, когда обращаются ко мне.
- Не слишком внимательно, раз уж так и не ответила на мой вопрос, - сказал он вдруг. Я непонимающе взглянула на него, - что ты здесь делаешь?
- А, я гуляла недалеко, заметила свет в окне и решила зайти.
- Мне стоит в следующий раз быть повнимательнее, да? Вдруг еще кто-нибудь захочет посреди ночи заглянуть в художественную школу. А ты вообще не подумала, что здесь могли быть вооруженные грабители?
- Подумала, - призналась я, - только когда дернула за ручку двери.
Эрик усмехнулся и уголки его губ растянулись в улыбке, собрав ряды морщин на впалых щеках. Его лицо напоминало идеально выточенный гранит: вытянутые острые черты с глубоко посаженными глазами, на которых с некой грустью налегала тень хмурых бровей.
- Где ты учился? – Спросила я, наконец, собрав всю свою смелость. – Ты идеально владеешь акварелью.
- Это не идеальное владение акварелью, - ответил он, - всегда есть к чему стремиться. Совершенство имеет право на существование только потому, что оно недостижимо. А вообще, в комнате, я не ходил никуда, сам учился.
- Это невозможно.
- Почему?
- Не знаю, это...
- Для каждого человека есть свое «невозможное», Грейс. Твое «невозможное» может быть самым «возможным» для меня, а «возможное» - самым «невозможным». Понимаешь, к чему я веду?
Я кивнула, смущенная чрезмерным философским оттенком его слов. В такие минуту я казалась самой себе до того недалекой, что хотелось зашить себе рот, чтобы из него не выскакивали всякие глупости.
- Хотя я был бы не против записаться на курсы к ***. Говорят, он лучший художник в городе.
- Да, - гордо подтвердила я, - я к нему хожу. Мы как раз здесь и занимаемся. Он прекрасный наставник. Любую любительскую работу доведет до мастерства.
- Вижу, ты питаешь к нему самые лучшие чувства.
- Он мне, как отец, если честно. Я с ним занимаюсь уже несколько лет.
- Почему?
- Что почему?
- Почему ты все еще с ним занимаешься? Насколько я знаю, курсы длятся всего год, а потом ты получаешь диплом и гордо уходишь в закат. Разве нет?
Эрик откинулся на спинку стула, детально изучая свою картину. Я заметила, что его рука невольно поглаживала острый подбородок каждый раз, когда он начинал о чем-то глубоко думать.
- Да, но... но мне нравится с ним работать, поэтому...
Я так и не договорила. Эрик встретил мое лицо недоверчивым взглядом и усмешкой, которая, казалось, была дизайнерским элементов каждого его действия.
- Что? – Спросила я.
- Ничего.
Неловкое молчание снова устроилось между нами, но в этот раз совсем ненадолго.
- Я...
- Ты?
- Я провали вступительные экзамены в университет *** два раза. Это моя третья попытка. Поэтому я все еще здесь.
- Это смело.
- Думаешь?
- Я бы опустил руки после первой. Продолжил бы писать и все. Зачем тебе этот диплом? Половину предметов, которые ты будешь изучать, не будут касаться изобразительного искусства вообще. Оно тебе надо?
- Откуда я знаю? Диплом это хоть какой-то спасательный круг от полнейшей нищеты.
- Ты настолько сильно сомневаешься в себе, что думаешь, будто не справишься без диплома?
- Нет... а может, да. Тяжело стать уверенной, когда проходишь через череду неудач. Ты можешь сколько угодно говорить себе, что справишься. Сколько угодно сильно верить в себя, но этому ведь есть предел?
- Всему есть предел, Грейс.
- Ну вот. Особенно, когда ты уже несколько лет не можешь достичь маленькой цели. Уже и не понимаешь, надо тебе оно или нет. Просто делаешь. Самое страшное, если окажется, что все это время ты просто жил иллюзией. Просто построил ее в голове, а затем сделал своей реальностью. Может, поэтому ничего не выходит, - усмехнулась я, взглянув на него потухшим взглядом, - потому что я вижу красоту там, где от нее нет и тени?
- Это был бы самый настоящий дар.
Я засмущалась и опустила взгляд в пол, осознав, что невольно перешла границу приличий.
- Знаю, это кажется странным.
- Что именно?
- То, что мы с тобой только познакомились, а я уже лезу во что-то личное.
- Просто с чужими людьми проще, Грейс. Они тебе верят. А близкие люди думают, что их взгляд на твою жизнь каким-то образом сглаживает твои переживания. Не всегда удается высказаться, правда? Часто слышишь «прекрати ныть», «опять ты за свое», «сколько можно об этом говорить?», «прекрати себя жалеть». А ты ведь и не жалеешь, верно? Ты даже не успеваешь это сделать.
Говорил он плавно, равнодушно, без единой эмоции на лице, словно проговаривал эти слова каждому прохожему. Или, может, он просто свыкся с этими мыслями, и ему не составляло никакого труда их выражать, как если бы он описывал небо в погожий день.
- Ты давно учишься на нашем потоке? Я тебя ни разу не видела до того дня.
- Перевелся в этом году.
- Ммм...
Мне тогда столько всего хотелось у него спросить, столько всего узнать. Зачем он выбрал политологию и с какого факультета перевелся? Собирается ли поступать в университет искусств? Давно ли он пишет? Как он наработал такую совершенную технику лессировки? Есть ли у него портфолио? Но это вышло бы чересчур навязчиво и надоедливо, поэтому я просто подытожила ранее выявленные факты.
- Так, значит, ты самоучка, который вламывается по ночам в художественную школу, чтобы писать картины под светом лампы?
Эрик отложил в сторону кисти и стал собираться.
- Ну во-первых, - начал он с улыбкой, отмывая кисти и баночки в раковине, - я не взламываю замки. Я просто заплатил охраннику, чтобы он спал с десяти до двенадцати, пока я здесь рисую. Он не был против. И сейчас как раз без пяти полночь, нам пора уходить.
Он вернул мольберт на свое место, высушил инструменты и положил их рюкзак, взял аккуратно картину, и, убедившись, что ничего не оставили за собой, мы вышли из мастерской.
- А во-вторых, я не могу позволить себе здесь учиться, - продолжил он, когда мы вышли из школы. Я понимающе кивнула, подумав о финансовых проблемах, с которыми сама нередко сталкивалась. – И дело не в деньгах, как ты, конечно же, подумала. Если я начну здесь учиться, об этом кто-нибудь из моих знакомых да узнает, они расскажут все моим родителям, а это самое последнее, что я хочу в жизни. Поэтому я рисую по ночам, когда никто не видит.
- Они не разрешают тебе заниматься искусством?
- Нет, дело в другом. – Он подошел к парковке и достал ключи от машины. – Они позвонят своим друзьям, и я тут же поступлю во все университеты страны и мира.
- Разве это плохо? – Спросила я, когда Эрик складывал все на заднее сиденье черной блестящей «БМВ».
- Что именно?
- Что родители поддерживают тебя.
- Делая из меня бесхребетное существо, не способное достичь чего-нибудь самому?
- Ты жалуешься на то, что запросто можешь получить место в лучших вузах мира?
- Каким способом, Грейс?
Он хлопнул дверью машины и подошел ко мне, сохраняя на лице учтивую улыбку.
- Благодаря родительским подачкам? Какой я после этого художник, если добиваюсь этого статуса не за счет своего таланта, а за счет денег?
- Сотни людей мечтают быть на твоем месте.
- Я готов поменяться с ними местами. Нет ничего хуже родителей, которые душат тебя своей опекой.
Улыбка не сходила с его лица до самой последней фразы, словно собственные слова казались ему постыдными и глупыми, и их совершенно не стоило произносить вслух.
- Есть, Эрик. Это их безразличие, - грубо произнесла я, глядя ему прямо в глаза и, по сравнению с ним, не сомневаясь в необходимости сказанного.
Я обвела взглядом его лицо, которое перестало сиять в нескончаемой улыбке, и неторопливо развернулась.
- Ты куда? – Остановил он, схватив меня за руку.
- Домой.
- Я тебя подвезу, садись в машину.
- Не стоит, я сама справлюсь.
- Я, конечно, не самый совестливый человек на свете, - начал он, ведя меня к машине, - но сейчас глубокая ночь, ни один общественный транспорт не работает, на улице минус десять, и если ты собираешься идти до дома пешком, то я не могу позволить тебе этого сделать.
Пока мы ехали, в машине играла классическая музыка современного композитора RIOPY. Я была окутана диссонансом, выстроившимся на его хипстерском образе и неординарном музыкальном вкусе, поэтому не могла даже на минуту насладиться мелодией, разливающейся по салону. На экране моего телефона высветились уведомления о пропущенных звонках от Люси и нескольких непрочитанных сообщениях. Но меня это не особо волновало. Или я просто делала вид?
- Чем ты еще занимаешься? – Спросил Эрик, когда молчание стало отчасти смущать его общительную натуру.
- Пишу картины.
- И все?
- Это все, что доставляет мне удовольствие в этой жизни.
Сделаю небольшое отступление и замечу, что большинство людей, с которыми я, скажем так, сталкивалась за время своего существования, и я сама неоднократно употребляли выражение «в этой жизни». Складывается впечатление, будто мы действительно надеялись на какую-то другую жизнь.
- Окей, тогда самый примитивный вопрос. Уверен, тебе его раз сто задавали. Почему искусство?
Я не сразу ответила.
- Люди разучились слушать и понимать друг друга. И, мне кажется, искусство – это единственный способ передать свои мысли и остаться услышанным. И мне этот вопрос задают впервые, - добавила я.
Эрик вскинул брови, явно не ожидая услышать такой осмысленный ответ.
- А что насчет тебя?
- Мне просто нравится придавать своим мыслям какую-то форму. Не более. Знаешь, - заметив мой озабоченный чем-то вид, он сделал музыку тише, так что она осталась слышна только самому острому слуху, - я думаю, тебе стоит с ними поговорить.
Я озадаченно взглянула на него.
- С родителями, - пояснил Эрик, - я так понял, у вас с ними некие разногласия на неизвестной мне почве. Возможно, они не совсем понимают тебя, и им стоит это разъяснить. До некоторых людей можно достучаться только непосильной железной кувалдой. И зачастую это всего лишь разговор.
Я вздохнула, отвернувшись к окну.
- Конечно, и без этого можно справиться. Но за двадцать с лишним лет с родителями я понял, что иногда они наша единственная поддержка и единственная преграда.
Что-то в его голосе располагало к себе. Возможно, это была излишняя уверенность и то равнодушие, с которым вылетало каждое слово, словно он проходил эту сцену сотни и тысячи раз, а теперь всего лишь зачитывал заученный сценарий. Но естественности от этого не убавлялось. Я даже прониклась желанием рассказать ему обо всем, что лежало на душе, но вся эта трагедия действительно была грязной и нелепой. Поэтому я прижимала губы и сдерживала свои эмоции.
- Почему тогда ты с ними не разговариваешь?
- С твоими родителями? – Усмехнулся Эрик, резко повернув налево, отчего нас слегка качнуло внутри.
- С твоими. У тебя ведь тоже не все гладко.
- Я с ними уже говорил. Проблема в том, что они меня слушают, но не слышат. Либо слышат не меня, а свои собственные мысли. Не знаю, стоит ли говорить такое тебе, человеку, с которым я знаком пару часов, но причиной тому, как я думаю, вовсе не беспокойство за мою жизнь, а чувство стыда от моих, как это правильно сказать, возможных неудач. Но я согласен, да, - кивнул он, бросив на меня мимолетный взгляд и снова отвернувшись к темной дороге, освященной лишь светом фар, - это все же лучше, чем безразличие.
Ничего не ответив, я увеличила громкость музыки и отвернулась к окну. Опущенное стекло позволяло ледяному ветру властвовать в моих распущенных волосах. Было так холодно, что мне даже сталось тепло. Я слегка высунула голову наружу и положила ее на проем, чувствуя, как воздушный поток сталкивался с моим остолбеневшим лбом и остужал бурлящее на нем напряжение. Хотела бы я нарисовать ветер...
Каждый раз, когда я ощущала единение с природой, желание запечатлеть эту природу брало верх над мыслями и не отступало до тех пор, пока не сталкивалась с возможностями и силами, зачастую оставаясь в этих рамках и не доживая до осуществления. И именно этот пробел, эта самая настоящая беда выбивали меня из колеи. Состояние полной неспособности выразить себя в своих картинах, следования примитивным установкам и отчета перед условностями, рождали во мне сомнения, подтачивающиеся въевшейся усталостью.
- О чем ты думаешь? – Спросил Эрик, когда мои подъезжали к моей улице.
- О картинах.
- Никогда не видел человека, так страстно увлеченного своим делом.
- Страсть сбивает, - заметила я как-то отвлеченно, - своей напористостью. Скажи мне, как долго ты учился акварели? – Спросила я вдруг, выкинув из головы все мысли.
- Недолго, чуть больше года.
- Это здесь. – Я кивнула головой в сторону моего дома, и он притормозил на противоположной стороне улицы перед небольшой стройкой, которая длилась который год и, кажется, не собиралась продвигаться ни на шаг.
Я не спешила выходить из машины, дотронулась до ручки, но замерла и, глядя себе под ноги, прикусила губу. Мысль о том, что я хотела попросить у него помощи, неприятно ударяла по моему самолюбию. Мне никогда не приходилось обнажать свою нужду в ком-либо таким явным образом.
- Я могу позаниматься с тобой, - сказал вдруг Эрик с не скрываемой улыбкой, - если, конечно, ты этого хочешь.
- Правда?
- Угу.
- И тебе это не составит труда?
- Нет.
- Уверен?
- Слушай, я рисую в свое удовольствие, и могу это делать акварелью, пока ты не поступишь.
- А как же твое поступление? Тебе ведь наверняка тоже нужно что-то дорабатывать.
- Ты о чем? Я не собираюсь никуда поступать, Грейс. То, что родители устроят меня в университет, это всего лишь пример, чтобы ты понимала, о чем я. Я ведь уже говорил – мне не нужен диплом, чтобы быть художником. Достаточно дать в руки кисть, краски и лист бумаги.
- Понятно...
- Только при одном условии.
Эти слова напрягли меня. Надо было догадаться, что в нашем мире давно уже иссякла безвозмездная услуга. Я уже придумала уйму условий, которые он мог поставить, и невозмутимо собиралась готовиться к отказу.
- Ты не будешь пугаться, когда я начну вносить изменения, как в тот раз, когда я захотел помочь с наброском.
Нельзя было не заметить, как мое лицо засияло в сдержанной улыбке. Даже щеки покрылись легким румянцев, выделив блеск зеленых глаз. Впервые мне предлагали искреннюю помощь, которая так долго оставалась несбыточным капризом, что казалась сейчас совершенно поддельной.
- До завтра.
Я вежливо улыбнулась, торопливо вышла на улицу, пересекла дорогу и скрылась за высокими железными воротами.