Ева
Когда Люси стало полегче, кузина сразу же позвала родителей в гости. Казалось, будто они с нетерпением ждали этого момента, но из-за каких-то нравственных убеждений не могли бросить больную дочь, поэтому послушно сидели дома. Они, как прилежная примерная семья, забрали Мию с Марком и поехали на ужин к своим любимым родственникам. Им нравилось ощущать себя в обществе, навеянном аристократической атмосферой. Им казалось, что для этого требуются только подобающий внешний вид и деньги. О манерах, складе ума и взглядах никто особо не задумывался. Издержки образования, как говорили они. Ив с Аликом были представителями той группы людей, которые обладали лишь поверхностными представлениями о жизни, и довольствовались таким необременительным положением, совершенно не планируя копнуть немного глубже верхнего слоя. Порой я задавалась вопросом, как из такого симбиоза, как они, могли получится такие дети, как мы.
Я об этом ужине не знала, поэтому, возвращаясь домой после работы, планировала закончить, наконец, утренний пейзаж, который преподаватель ждал вот уже которую неделю, но в доме на меня обрушились такие радостные крики сестер, что невольно пришлось оставить мольберт в стороне. Если честно, иногда мне так сильно хотелось сказать: «Мне все равно! Замолчите и оставьте меня в покое», но глядя на эти искрящиеся энтузиазмом лица, я сдавалась, даже не вступая в бой.
- Приготовишь нам какао, Грейс?
- Не надо, - отрезала Ева, - она занята, давай чай поставим, Люси.
- Все в порядке, я совсем не занята. Особенно для вас.
Ева как-то грустно нахмурилась и ушла на кухню. Казалось, она не хотела проводить со мной время, но я не стала уделять этому внимание, поэтому сразу же выкинула глупые мысли из головы.
Какао было нашим самым фирменным блюдом при неторопливых душевных посиделках, которые мы старались организовывать каждый раз, когда оставались дома одни. А таких вечеров было совсем немного, поэтому ожидание только усиливало нашу радость.
Пока я готовила напиток, девочки выключили во всем доме свет, оставив крохотную лампочку на вытяжке над плитой, вытащили тосты, варенье и сливочное масло, расставили кружки и уселись вокруг стола.
На улице шел снег. Крупные хлопья бесшумно падали на белую землю, и глядя на них, мы отчетливо слышали этот зимний пейзаж. Закрывали глаза, и в ушах тотчас раздавался хруст снега под ногами и скрип промерзших стволов деревьев.
- Расскажи нам что-нибудь, - сказала Люси.
Я недолго помолчала, проводя пальцем по краям кружки, затем легко откинулась на спинку стула и, взглянув на испещренное морозными узорами окно, решила рассказать им об одной очень важной истории.
- Я читала биографические романы Ирвинга Стоуна о Микеланджело и Ван Гоге, смотрела несчетное количество сериалов и фильмов, посвященных художникам. Искала статьи, факты из их жизней, и каждый раз оставалась под впечатлением. Многие художники, почти все, вдохновляют меня своей историей и, естественно, своими произведениями. Каждый из них несет... не то, чтобы смысл, а скорее оттенок. Я верю, что всему в нашем мире присущ оттенок. Такой, знаете, таинственный, неподдельный оттенок, который оставляет приятное послевкусие. И если увидеть этот оттенок, разглядеть, разоблачить, то вся обыденность окажется намного глубже и шире, чем она есть на самом деле. И ты начнешь чувствовать не отдельные предметы, а весь мир и все живое. Но мне как будто чего-то не хватало. У каждого была своя трагедия, и это в скором времени отбило интерес. Мне показалось все настолько тривиальным, что даже скучным. А потом я посмотрела фильм о Рембрандте. Его жизнь оказалась такой скучной, чересчур спокойной и размеренной, что я через время и вовсе забыла о ней. Но только не о работах... Я листала фотографии картин около получаса, детально изучая каждый мазок. А потом вдруг – «Возвращение блудного сына». Не помню, как долго я на нее смотрела – час или два? Просто помню, что я не могла отвезти глаз, а потом вдруг внутри все сжалось и... и я заплакала... Это нельзя было назвать наслаждением... Это было что-то большее. «Человек – ничто, произведение – все»... Я поняла, что изобразительное искусство – это все, с чем я хочу связать свою жизнь. Я убедилась в этом. И если когда-нибудь кто-нибудь будет также долго смотреть на мою картину и чувствовать то же тепло внутри, что и я, то на это не будет жалко потратить и всю свою жизнь.
- И ты думаешь, что не сможешь? – Спросила Люси.
- Не смогу что?
- Посвятить всю жизнь искусству.
Я задумалась. Что могло быть препятствием?
- Я... я не знаю, Люси. Я не знаю, потому что никогда еще не пробовала.
- Разве? Но ты же рисуешь каждый день.
- Понимаешь, - начала я, прислонившись к столу, - это ведь такая же работа, как, например, преподавание, лечение зубов, оформление нотариальных документов. Нельзя растрачивать целый день на что-то второстепенное и выделять всего пару часов на этюды. Это так не работает. Ты либо полностью тонешь в омуте изобразительного искусства или своего любимого дела, либо вовсе в него не заходишь.
- Тогда не работай, - отрезала Ева, не отлипая от телефона.
- Легко сказать. К сожалению, я вынуждена работать. Будь я в другом положение, то проводила бы дни напролет перед полотном и совершенно не жалела бы о потраченном времени.
- Ты хотела рассказать про родителей, помнишь? – Вспомнила вдруг Люси. – Про то, что им не хватает храбрости тебя принять.
- Ой, вот только не надо опять открывать ваши скучные темы, пожалуйста, - сказала Ева, - вы только об этом и разговариваете каждый день.
- Если тебе не интересно, можешь не слушать и уйти в комнату.
- Я же не такая дикая как ты, чтобы одна в комнате сидеть.
- Тогда замолчи.
- Да вы какие-то скучные. Вас что, только эта тема интересует?
- Ева, люди обычно говорят о том, что их волнует, - сказала я.
- Хорошо, тогда я полежу на диване.
- Только не включай телевизор.
- Мне плевать!
Она включила какой-то научно-популярный канал, подняла до предала громкость и, уткнувшись в телефоне, пропала в изгибах дивана.
- Почему ты не ругаешь ее за это?
- Потому что она подросток. Во-первых, я боюсь подростков. А во-вторых, мои слова ничего не изменят в этом возрасте. Юношеский максимализм в расцвете.
- Ну так что?
Я отпила немного какао и начала свой сентиментальный рассказ.
- Понимаешь, мы с Ив и Аликом очень сильно отличаемся друг от друга. И такое положение вещей вполне нормальное, потому что это наблюдается практически во всех поколениях. Но в большинстве случаев это различие ведет за собой немало проблем. В частности, отказ принятия. Я уже давно свыклась с той мыслью, что они не смогут принять меня такой, какая я есть сейчас. Возможно, они строили какие-то баснословные ожидания, связанные со мной, и я не смогла их оправдать. Возможно, они чувствуют стыд за мое нетрадиционное поведение. Возможно, потому что они не видят в моем к ним отношении уважения. А возможно потому, что не в силах противостоять своему воспитанию и внутренней культуре, с которыми они прожили почти полвека. И если они попытаются принять меня, то им придется признать все это. Что они не должны были строить глупые ожидания или распространять на меня свои цели, что дети имеют право выходить за рамки традиций, которые, кстати, часто претерпевают изменения, что я не обязана проявлять к ним уважение, и что им не стоит быть столь категоричными в вопросах воспитания и культуры. Но они не смогут. У них не хватит смелости. Это как разломать фундамент, на котором они жили столько лет и строить новый. Но для этого на некоторое время надо очутиться на улице. И вот здесь наблюдается столкновение. Они не хотят мириться с моим мировоззрением, а я не хочу отрекаться от своих целей и принципов. Психология объясняет это кучей возможных вариантов.
- Например?
- Например, Ив мстит мне за то, что она так рано вышла замуж и родила детей, когда, возможно, строила другие планы на жизнь.
- Мстит?
- Да, мстит. Хочет сделать из меня ее вторую копию. Ни мне, ни тебе, как говорится.
Люси сжала губы и опустила сомнительный взгляд в полупустую кружку.
- А еще что?
- Возможно, ими управляет желаемая группа, в которую они хотят попасть через меня. Есть же эти глупые сборища родственников и друзей, когда они сравнивают достижения своих детей. И пока дети знакомых устраиваются в лучшие финансовые компании и занимают высокие политические должности, я гоняюсь по городу с кистями в руках. Для них это как потеря всех надежд на ребенка. Или, может, я просто не входила в их планы. И мы все не входили в их планы.
- Неоправданные ожидания, говоришь, - прошептала она.
- Да, неоправданные ожидания. А еще...
- Что?
- Есть такой тип людей, которые намеренно разрушают свою жизнь, становясь жертвой, чтобы их пожалели или... или чтобы они показали каким-то определенным людям последствия их слов, или нелепой ситуации в прошлом. И чаще всего родителям.
- Хочешь сказать, мама может делать это, чтобы доказать, что во всем виновата бабушка?
- Кто не любит страдать?
Люси усмехнулась и, внезапно выпрямившись, сказала:
- Можно, я тебе кое-что почитаю?
- Конечно.
Она радостно побежала наверх и вернулась через минуту с черным дневником в руках. Дневник, в котором таились самые сокровенные записи.
- Мы все любим страдать, - начала она, усевшись обратно. - Люди нуждаются в утешении, во внимании и в чем бы то ни было, что хоть как-то придает значимость их жизни. Кто не хочет чувствовать себя тем самым страдальцем, который прошел огонь и воду, но так и не смог добраться до своей цели? Который заслужил глубочайшее уважение за свой хоть и безуспешный, но неизмеримый труд? Это вполне нормальное чувство или желание, присущее всем без исключения. Правда порой это желание перерастает в такой немыслимый абсурд, что некоторые, самые находчивые из нас, намеренно ведут себя по неправильному пути, чтобы оказаться в рядах страдальцев и доказать свое мнение относительно прогнившего общества, возросшей коррупции и всего негативного, что помешало им в реализации своих целей...
Как сейчас помню ее смущенную улыбку и яркие, горящие глаза. Она становилась такой настоящей, когда читала свои тексты. Живость растекалась по телу, вмиг превращая иссохшее растение в прекрасный алый цветок. Казалось, сердце ее разгоралось в страстном пламени наслаждения. И если не это доказывает силу искусства, то что?
- Как тебе?
- Мне кажется, ты растешь.
- Правда?
- Угу. И не потому что ты моя сестра, а потому что ты начинаешь писать о том, что тебя волнует. Это самое важное, Люси, говорить о том, что тебя волнует. В произведении сразу начинает появляться искренность, и людям хочется тебе верить.
Она откинулась на спинку стула, подняла колени к груди, обхватила их крепко и, глядя на падающий снег, начала говорить.
- Мистер Сэлинджер не желал вдаваться в подробности детских лет Холдена Колфилда, поэтому он компенсировал эту сюжетную пустоту, обнажив юношескую душу героя и предоставив ее на съедение читателям. Так возмутительно и смело, что вмиг заслужил признания, которое позже свалило его с ног и сделало затворником. Он оставил после себя множество рассказов, несколько повестей и всего один роман. Он бросил вызов устоявшейся культуре, его произведения открывали для читателей того времени запрещенные темы секса, нецензурной брани и разврата. Его запрещали, критиковали и все равно признавали. Он вложил свою душу в «Над пропастью во ржи», и занялся тем, чему посвятил остаток дней до самой смерти, - своими многочисленным историям в маленькой лачуге в лесу.
Я не смела прервать следующую за ее словами тишину. Ждала продолжения, убежденная, что оно обязательно должно быть.
- Он был искренен... И он говорил своими мыслями. Единственная причина, по которой литература греет меня даже в такие морозные ночи, - возможность высказаться и быть услышанным.
Из ее уст эти слова звучали в сотни раз больнее. Я ощущала их присутствие на своей коже в виде колющих мурашек. Люси ставили в пример благодаря ее скромности, отточенной за долгие годы жизни с Ив и Аликом. Но скромность должна быть в меру. Скромность – золотая цепь, скованная в золотой клетке родительской заботы. Эта скромность в какой-то момент жизни заклеила ей рот, оставив после себя кивающую голову, пожимающие плечи и натянутую улыбку. Скромность, превратившая ее в марионетку. В тот вечер она говорила с непривычной твердостью в голосе, словно ей так сильно осточертело это нелепое положение, в которое мы оказались втянуты.
- Но есть ли в этом смысл? – Спросила она, отвлеченно вглядываясь в окно.
- То есть?
- Есть ли смысл верить в то, во что не верят мама с папой? Есть ли смысл высказываться? Ты не всегда можешь говорить о том, что тебя волнует, - продолжила она, - это почти никогда не срабатывает с родителями.
- Люси...
- Я их люблю, но я ведь не слепая, и я вижу, какие у других отношения с родителями. И каждый раз, когда я об этом думаю, мне хочется плакать. Мне хочется уткнуться в подушку и рыдать так, чтобы услышал весь чертов мир, Грейс, потому что мне жутко обидно... Честное слово, я готова бросить абсолютно все, остаться в этом городе и даже забыть о писательстве, лишь бы увидеть в их глазах любовь.
В этом мы с ней все-таки отличались. Она хотела видеть любовь родителей, а я - хотя бы просто родителей. Ты становишься менее требовательным не с возрастом, а когда осознаешь, что получение желаемого практически невозможно.
- Мне кажется, они сами не знали, что делают.
- Что, прости?
- Им было не больше двадцати, Грейс. Они сами ничего не понимали.
- Это сейчас точно Люси говорит? – Усмехнулась я, так и не дождавшись оправдывающей речи.
Она еле заметно кивнула и продолжила бесцельно смотреть в окно. Я не стала продолжать разговор, наблюдая, как в ее глазах тухнет энтузиазм. Атмосфера приобрела такие грустные нотки, что даже орущий телевизор не спасал. Я вдруг вспомнила про Еву и, заглянув в гостиную, расстроилась еще сильнее. Она лежала на спине, устремив взгляд в потолок, а по щеке смиренно и тихо катилась слеза. Я сделала вид, что не заметила. Решила поговорить с ней в другой день, потому что испугалась, что она может не выдержать под натиском эмоций и разрыдаться. Больше всего я боялась видеть их слезы.
Но мне так и не удалось застать ее одну. Я возвращалась с работы слишком поздно. К тому времени она либо спала, либо скандалила с Ив и Аликом и никого к себе не подпускала. За неделю до каникул, когда я занималась лессировкой в мастерской, мне вдруг позвонил незнакомый номер. Так настойчиво, что пришлось взять трубку, чего я раньше не делала из уважения к преподавателю. Это была учительница Евы. Она срочно вызывала меня в школу и сказала, что готова ждать меня хоть до самого вечера, лишь бы я, наконец, пришла. Я тут же собралась и, сто раз извинившись перед преподавателем, побежала в школу.
- Очень рада, что вы смогли найти время и заглянуть. Я столько раз вам звонила, никак не могла набрать нужный номер.
Мы сидели в пустом классе. Я, Ева и ее классный руководитель. За дверью раздавались оглушительные крики детей, слоняющихся по коридору. Я чувствовала себя ужасно неловко, оттого что не имела понятия, почему меня срочно могли вызвать в школу. Складывалось впечатление, будто я никогда не интересовалась жизнью своей сестры.
- Я хочу спросить у вас, - продолжила учительница, - вы знаете, почему я вас вызвала?
Так надменно и грубо прозвучали ее слова, словно она ждала и даже надеялась ничего от меня не услышать. Я глотнула и напряглась.
- Я знаю, что у Евы сейчас небольшие трудности в жизни. Скорее всего именно по этой причине.
Ева бросила на меня удивленный, но весьма радостный взгляд. В ее глазах читалась благодарность за то, что я не стала наиглупейшим образом говорить о том, что ничего не знаю и ничего не слышала.
- Небольшие трудности? Я думаю, Ева вам не все рассказала. Кстати, вы очень молоды выглядите.
- Эм, спасибо, конечно, но что по поводу Евы?
- Давно она вам показывала дневник? Вот, посмотрите, - она протянула журнал с примерными четвертными оценками и ткнула пальцем на нужную строчку, так сильно сжав губы, словно пыталась выразить все свое негодование, - в этом году у нее что не предмет, так тройка. Даже изо с музыкой.
Если честно, в этот момент эта старая высокомерная женщина вызвала у меня такое отвращение, что я просто хотела забрать Еву и уйти домой. Какая жалость, что люди никак не могут отличить истинные ценности от фальшивок, подумала я.
- Ну это не такие уж и легкие предметы, - сказала я, - тем более, оценки – не показатель.
- Как это не показатель? Вы понимаете, что с такими оценками она никуда не сможет поступить, а что с ней буде дальше? Она же девочка. Я не представляю, чтобы мои дети позволяли себе тройку даже по математике, не то, чтобы по музыке.
- Но Ева не ваш ребенок, поэтому она вполне может позволить себе тройку по любому предмету. Мне кажется, это не такая уж и большая проблема, чтобы из-за нее меня срочно срывали с дел и вызывали в школу. Мы могли обговорить это с вами по телефону за пару минут.
На самом деле, не знай я Еву, эти оценки, может, и повергли бы меня в шок. Но я часто общалась с ней, в особенности в период летних каникул, когда Ив с Аликом не выпускали ее из дома, и бедной девочке ничего не оставалось делать, как сидеть рядом со мной и наблюдать за тем, как я пишу сотый натюрморт с яблоками. Я знала, каким складом ума она обладала, поэтому и не беспокоилась за выстроенный ряд троек. Она могла объяснить закон гравитации на пальцах, но учителя заставляли зубрить их учебники наизусть. Она знала столицы почти половины стран мира, но географ хотел услышать виды почв и ветров и требовал не заговаривать о каких-то там территориальных особенностях стран. Если бы я попросила ее перечислить Романовых с датами правления, она не запнулась бы ни на одном, но за незнание количества погибших в пятидневной битве при Руси, ей снижали оценку. Когда она, наслушавшись Люси, проводила анализ прочитанного произведения, добавляя свое мнение о проблеме, ей затыкали рот и объясняли, что мнение она свое высказывает неверно, и проблема рассматривается лишь в одном направлении. Всякий раз, когда она хотела показать свои истинные знания, ей не позволяли этого делать, а затем удивлялись тройкам, заработанным за отсутствие шаблонного мышления.
- Ну ладно, - негодующе протянула учительница, - раз уж вас не заботят оценки дочери, тогда перейдем к ее поведению. Может, хоть здесь вы поддержите меня. – У нее на лбу было написано о том, как сильно она хотела слышать мои срывающиеся на Еву крики. - У нас разразился скандал. Она грубит учителям, отказывается платить за питание в столовой и не общается практически со всем классом. При этом причины объяснять она не собирается.
Я взглянула на Еву и кивнула.
- Я не хочу платить за питание, - начала она, - потому что я не питаюсь в столовой. Там просто отвратительно кормят. Как тюремщиков каких-то. Я срываюсь на учителей, потому что мне не дают высказать и ставят три ни за что. Они хотят, чтобы я повторяла учебник слово в слово, а я не могу запомнить эти правила. Но я могу объяснить. Разве не хорошо, когда ученик понимает правило, а не зубрит его?
- Ну вот, посмотрите, - учительница показал на нее рукой, - если учитель требует учить, значит, надо учить. Что ты сказала сегодня учителю математики?
Ева поникла головой и опустила взгляд.
- Ну же! Что ты сказала учителю математики?
- Ева...
- Я сказала, чтобы он не лез ко мне со своими тупыми формулами. Если я не сделала домашнее задание, то просто не хотела притрагиваться к этой вонючей книге.
- Нет, ну вы посмотрите! Кто такое говорит учителю? Заслуженному учителю!
- Ева, а почему ты так сказала?
- Какая разница почему? – Крикнула учительница. – Какая ра...
- Успокойтесь, пожалуйста, на это явно должна быть причина.
- Он... он назвал меня бездарностью и сказал, что я никогда ничего не добьюсь в своей жизни и буду жить на помойке, если продолжу так учиться.
- Какая разница, что он тебе сказал?! Ты не имеешь права ругаться в стенах школы и повышать голос на учителей. Тем более, они старше тебя. Вы разве не учили ее, как нужно разговаривать со старшими?
- Я учила ее относиться к людям также, как они относятся к ней, - отрезала я, поднявшись на ноги от гнетущей злости. - Меня не волнуют ваши сопливые нравоучения о том, что на взрослых свет клином сошелся. Ни один взрослый человек не заслуживает хорошего отношения только за свой возраст и опыт. На то должна быть причина. Я рада, что Ева ответила вашему усатому математику. Хоть кто-то осмелился это сделать. Если он захочет оскорбить ее еще раз, с ним буду разговаривать я. И знаете, если это все, о чем вы хотели мне сказать, то мы пойдем. Всего хорошего.
- Постойте, - она схватила меня за руку, когда я мы с Евой прошли мимо ее стола, - еще кое-что.
- Что?
Она самодовольно открыла ящичек своего рабочего стола, вытащила пачку сигарет и небрежно бросила на толстую папку с файлами.
- Что вы на это скажете?
- Спасибо, - сквозь зубы промычала я, - я разберусь.
Я взяла сестру за руку и молча вышла из класса, оставив покрасневшую, надутую от приличного сорта непослушания учительницу с разинутым ртом. Она действительно думала, что я решусь ругать свою сестру при ней?
На часах не было еще и полудня. Еве нельзя было возвращаться так рано, иначе Ив с Аликом что-то заподозрили бы, поэтому я повела ее в местную кофейню, чтобы убить время. Так забавно. Мне его всегда не хватало, и я все равно умудрялась его торопить.
- Ничего не хочешь мне сказать? – Спросила я, когда нам принесли заказ – один кокосовый коктейль и один черный кофе. Внутри было так шумно, что мы могли разговаривать криками, никто и не услышал бы наших слов.
- Нет.
- Ева.
- Что, Грейс?! Будешь мне нотации читать?
- Да что с тобой такое? Когда это я нотации читала? Меня волнует, почему ты не общаешься с половиной класса, и могу ли я тебе чем-нибудь помочь?
- Нет, не можешь.
- Почему?
- Потому что у тебя такого не было.
- Откуда ты знаешь?
Она пожала плечами и продолжила нервно крутить соломинку в высоком узком стакане.
- Пожалуйста, солнце, я очень сильно переживаю.
Я знала, что она мне все расскажет. Это был вопрос времени. Еве всегда с трудом приходилось отставлять свои эмоции на второй план. Она была самым упертым и принципиальным человеком, которого я знала. Кажется, это ей досталось от родителей. Зная математику как свои пять пальцев и решая сложные тригонометрические дифференциалы в тринадцать лет, она умудрялась заваливать контрольные только из-за неприязни к учителю. Локальный протест. Я была убеждена, что в ней рос революционер.
- Я не хочу вдаваться в подробности. Одна стерва решила настроить весь класс против меня только потому, что я отказываюсь помогать ей на контрольных. Полная дура.
- И только поэтому с тобой никто не общается?
- Да. Но мне плевать. У меня есть одна лучшая подруга, и мне этого достаточно. Пусть не общаются. Мне все равно на них. Только не комментируй это, ладно? Я не хочу говорить о тупых людях, как вы с Люси каждый день говорите о родителях.
- Я просто скажу, что горжусь твоей выдержкой и достоинством. В жизни будет немало таких паршивых людей, и безразличие окажется единственным способом огородить себя от них. Ты умница.
Некое подобие улыбки появилось на ее расстроенном лице, и я поняла, что мои слова добрались до ее протестующего сознания.
- Ну а это? – Спросила я, подняв в воздух полупустую пачку самых дешевых сигарет, от которых зубы мгновенно превращались в пустые дыры. – С каких пор ты начала губить свое здоровье?
- Они не мои.
- Это самая банальная и глупая отговорка, Ева.
- Не хочешь – не верь, но они не мои. Если бы я хотела курить, я бы не скрывала это. А зачем? Никому до меня нет дела. Никто и не заметил бы. Плевать, хоть иди и с моста бросься, заметят только, когда труп прибудет к берегу какой-нибудь затхлой деревушки.
- Почему ты так говоришь?
- Потому что так оно и есть, Грейс! И ты бы тоже не узнала, если бы я продолжила давать учительнице мамин телефон. Дура тупая.
- Я вообще ничего не понимаю. Поэтому твоя учительница думает, что я твоя мама? Ты ей так сказала?
- Да.
- Ева, так нельзя. Я ведь скоро уеду, она не может думать, что я твоя мать. Представляешь, если Ив с Аликом узнают...
- Только не они, пожалуйста, не говори им, я тебя прошу, они меня убьют, или я сама повешусь...
- Тихо, тихо, я никому ничего не собиралась говорить. Но если учительница доберется до них и расскажет им все эти махинации...
- Маме все равно плевать, Грейс, а вот папе...
- Что? Почему ты так думаешь?
- Потому что я оставляла ее номер. Когда учительница сказала, что ошибалась номером, она имела в виду не сегодняшний день. Ей звонили раз шесть или семь. Когда мама слышала имя учительницы, говорила, что она ошиблась и бросала трубку.
- И даже не упоминала?
- Спрашивала вечером, зачем звонили. Я выдумывала, что они снова собирают деньги на ремонт класса, и она сразу же утыкалась в телефон или в телевизор.
Я должна была обрадоваться, что в коем то веке безразличие Ив помогло Еве избежать трагического скандала. Но, на самом деле, я была жутко поражена. Так сильно, что не могла связать и слова.
- Я же говорю, всем плевать на меня.
- Мне не плевать!
- Ты мне не нужна, Грейс, - бросила она сходу, отчего мне стало ужасно неприятно, и я не стала продолжать разговор.
Мы просидели в молчании какое-то время, потом Ева смачно допила остатки кокосовой пенки и отодвинула стакан.
- Не надо мне помогать, Грейс, ясно? Я не нуждаюсь в этих успокаивающих словах, которые ты постоянно говоришь ноющей Люси. Мне не нужна помощь. Я прекрасно знаю, что делаю. Если родители не участвуют в моей жизни, это не означает, что я обязательно пойду не по тому пути. Ты постоянно тратишь свое добро на кого-попало, как будто тебе за это платят. Не нужно было тебе приходить в школу. Ты все испортила. Лучше бы учительница подумала, что у меня вообще нет матери.