Люси
Мне было жалко Люси. Она испытывала на себя ужасную давку со стороны только потому, что не могла держать в тайне свои мысли и увлечения. Поначалу я думала, что ей нужно внимание или что разговорчивость была чертой ее характера. Но потом я поняла, что она просто нуждалась в компании. После ссоры с подругами единственным человеком, с которым она могла делиться своими впечатлениями, осталась я. Мне не сложно было наслаждаться своим собственным обществом. Иногда человеку необходимо побыть одному. Это ведь не так плохо – остаться наедине с собой? Посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм, послушать любимую музыку, поваляться на кровати, отомстить всем сонным ночам и выспаться, почитать книгу, написать долгожданный пейзаж, сделать пару эскизов, собрать букет из садовых цветов, приготовить пирог или погулять по пустому парку в дождливый день. Разгрузить мысли от повседневной суеты. Чрезмерное общение утомляет. Иногда лучшим собеседником становимся мы сами. Я это называю периодом реинкарнации. Нет ничего лучше, чем запереть себя на время в четырех стенах и выйти из них со свежими мыслями и спокойной душой. Но Люси такое положение душило. Ее душило одиночество, и с каждым новым днем она становилась все большей невидимкой.
- Можно, я с тобой пройдусь, ты ведь пешком идешь? – Спросила однажды Люси, когда я застегивала квадратные пуговицы на светло-голубой хлопковой рубашке и выискивала взглядом пальто.
На улице стоял конец октября. Ливни уже прекратились, но земля отказывалась высыхать, сохраняя на себе сырую влагу. Такое состояние погоды меня более чем устраивало. Новые чувства, новые краски, новые пейзажи. Голые деревья, стоящие на заваленной листвой земле. Белоснежно-серое небо, отражающееся в темных метровых лужах. Яркие колоритные куртки, прикрывающие скудные рабочие костюмы. Ты чувствуешь себя уютно в теплом пальто, но холодный ветер пробирает тело насквозь, шея греется в объятиях шарфа, а руки мерзнут каждый раз, когда ты норовишь достать телефон из кармана. Незамеченные обывателем контрасты.
Я чуть было не согласилась, как вдруг вспомнила, что никто в доме не знал о моих прогулах, а я как раз и не собиралась в университет в то утро. Все это время я скрывала, что посещаю дополнительные занятия. Алик с меня шкуру содрал бы, узнай он о том, что деньги шли не только на краску, но и на преподавателя. Отсутствие интереса к нашей жизни позволяло мне долгое время умело хранить в тайне мое предстоящее поступление. Ив с Аликом казалось, будто я занимаюсь искусством в качестве хобби, не более. Только сестры знали о моих истинных целях.
Дорога в университет вела в сторону школы Люси, а художественная школа располагалась совершенно в другой стороне, поэтому выйти из этой ситуации сухим можно было только отказав.
- Думаешь, я не знаю, что ты сейчас в художественную школу?
Я бросила на Люси вопросительный взгляд, сделав вид, что совершенно не понимаю, о чем она говорит.
- Иначе зачем тебе брать с собой все инструменты? – Пояснила Люси, посмотрев на мою сумку. – Я уже давно это поняла, не бойся, я никому не скажу, но можно с тобой?
- Кто тогда посидит с малышом, пока Ив витает в утренних мыслях?
Малыш к тому времени полз по кровати, играясь с разбросанными на ней вещами.
- Ева, - сказала Люси.
- О черт, не хочу я с ним сидеть.
- Тебе сегодня ко второму уроку.
- И что? Не собираюсь я тратить время на малыша, мама ведь уже встала. С ним ничего не случится. Не допустит же она этого во второй раз.
Я чуть не уронила сумку, но вовремя спохватилась. Передо мной столкнулись два моих мира. И это столкновение принесло столько ужаса, что некоторое время в ушах раздавалось только биение сердца и больше ничего. Мой взгляд застыл на сестре, затем я взволнованно перенесла его на Кевина и заговорила, чтобы нарушить эту неловкую тишину.
- Ева, посиди с ним пожалуйста сегодня.
- В смысле во второй раз? – Спросила Люси.
- Нам уже пора, Люси, - уклончиво ответила я, - ты собралась? Пошли.
Мы незаметно скользнули в прихожую, а оттуда на улицу, так что ни одна мошка не почувствовала нас.
- Что она имела в виду? – Спросила снова Люси, когда мы встретились с утренней прохладой.
Туман, окутавший землю, становился легче и прозрачнее. Звук шагов по каменистой дороге отдавался эхом по всей улице. Город еще утопал во сне, и пробуждение подтягивалось глухой поступью.
- Я не знаю, это же Ева, ляпнет что-нибудь, не подумав.
Я всегда мастерски подходила к вранью. На моем лице не было и тени, намекающей на ложь. Ни одна мышца не вздрагивала в страхе оказаться пойманной испытующим взглядом слушателя. Держалась спокойно и крайне безразлично к этой вещи, отчего доверие само по себе росло в мыслях людей.
- Почему ты прогуливаешь пары? – Спросила Люси, когда мы завернули за угол. – Не то, чтобы я тебя в чем-то упрекаю, мне просто интересно.
- Потому что занятия в художественной школе проходят утром, а между ними и учебой я, без сомнения, выбираю занятия.
- Почему? Разве не интересно ходить на лекции, узнавать что-то новое? Вам же наверняка много полезной информации говорят?
- Возможно, я с этим не спорю. Кому-то всегда интересно то, что не интересно тебе. Но как бы занимательно не проходили лекции, меня к политологии не тянет, понимаешь? В любом случае, на учебе мы проглатываем сухую теорию и не имеем права выходить за ее пределы. Любую творческую жилку хоронят в самом ее зарождении, как будто хотят сделать их нас роботов. А мне хочется писать. Я уже устала быть потребителем, мне хочется быть творцом...
- А как ты поняла это? Как ты поняла, что тебе нравится эм... изобразительное искусство. Как ты поняла, что это твое?
Я задумалась.
- Если честно, я не знаю. Как-то само получилось. Я думаю, если бы я случайно не забрела на чердак и не нашла работы дедушки, я, быть может, до сих пор скиталась бы вокруг в поисках своего дела. Меня ничего больше не интересует, да и не интересовало...
- Почему ты тогда не продаешь свои картины? Так ведь быстрее можно стать знаменитой. Да и родители перестали бы дергать тебя с работой.
- Понимаешь, Люси, дело ведь не в славе или вроде того. Картины для меня многое значат. Они отражают меня и мои чувства. Очень тяжело расстаться с тем, во что ты вложил свою душу... А родителям просто не хватает храбрости принять меня.
- В каком смысле?
- Ох, - задумалась я, - это, на самом деле, очень тяжело объяснить.
- Но ты когда-нибудь сможешь найти нужные слова?
- Конечно, когда-нибудь я тебе все объясню. Но почему ты спрашиваешь?
- Просто...
Она как всегда неловко пожала плечами и опустила взгляд, как делала всегда, когда ей приходилось говорить своими собственными мыслями, а не словами родителей.
- Просто мне очень нравится писать, ты это знаешь. Но... Юриспруденция более уверенная сфера, что ли. Писательство – как шлюпка в сердце океана – может потонуть в любой штормовой день. Информационная революция грозит экспансией всех сфер нашей деятельности. И я уверена, творчество, в конце концов, прогнется. Сомневаюсь, что кто-то станет заботиться обо мне, потеряй я работу или не найди ее вообще. Но с другой стороны, понимаешь, смотря на тебя, мне кажется, что это очень страшно.
- Что именно?
- Страшно ошибиться и потратить свои годы на то, что может не понравиться.
Это самое худшее, подумала я, особенно в нашем с ней положении, когда любое отличие от общей массы могло навлечь не мало проблем.
- Не стоит об этом думать, Люси. Лучше направь свои мысли в положительное русло. Понимаю, очень тяжело в таком возрасте знать, кем ты хочешь быть, особенно когда никто не может тебе подсказать, но ведь должно же быть что-то, что нравится тебе чуть больше, чем все остальное? И мы с тобой обе знаем, что.
- Не знаю, - задумчиво протянула Люси, - может быть. Но разве обязательно сейчас это делать?
- Выбирать профессию? Конечно, нет. Я уже говорила, что ты можешь подождать годик, пока точно не определишься. Хуже всего, Люси, это когда ты представления не имеешь, зачем ты существуешь, зачем ты делаешь это, зачем ты думаешь об этом. А происходит так, когда человек под натиском каких-то внешних факторов выбирает не тот путь, по которому ему хочется идти, а тот, который будто бы «правильный», хотя на самом деле всего лишь навязанный. Я не хочу, чтобы...
Чтобы родители загубили ее будущее своим стремлением сделать из нее мешок нереализованных в молодости целей.
- Не хочу, чтобы ты ошиблась, Люси, и страдала остаток дней.
Я боялась оказать влияние на своих сестер и сформировать у них негативное отношение к родителям. Срывалась я за редкими случаями, когда чаша переполнялась не то усталостью, не то злостью.
- Ты слышала о Четырех Благородных Истинах? – Спросила Люси.
- Нет.
- Если коротко, то буддизм говорит, что есть страдание, эм...
Она замолчала и прикусила губу.
- Что? Почему ты остановилась?
- Не знаю, будет ли тебе интересно. Я пыталась поговорить об этом с мамой, но она как-то негативно отреагировала.
- Люси, - я остановилась и схватила сестру за плечи, - мне интересно все, что происходит в твоей жизни, ясно? Я не она. Я приму тебя, даже если ты пострижешься в монахини.
Сморщенный лоб Люси разгладился, и на смену сомнениям пришла легкая улыбка.
- Так вот, - продолжила она, - буддизм говорит, что есть страдание, причина страдания, прекращение страдания и путь, ведущий к прекращению страдания. Чтобы достичь нирваны, надо пройти этот восьмеричный путь. Правильные мысли, правильные слова, правильный образ жизни, правильные действия... Так, что же еще там было? Ах, да, правильное усилие, правильная осознанность, правильная концентрация и правильное понимание. Но что значит «правильный»? Я этого не понимаю.
Я ответила не сразу. С этим религиозно-философским учением я не была знакома, и его тонкости были далеки от понимания. Но я изо всех сил хотела помочь сестре разобраться с этим вопросом.
- Наверное, - наконец, заговорила я, - об этом должно быть сказано в самом учении, ведь каждый из нас понимает категорию «правильный» по-своему, верно? – Люси закивала. – На основе своих моральных устоев и видения мира. Я думаю, тебе стоит изучить этот вопрос глубже. Возможно, тогда понимание придет.
- А ты не против?
- Не против чего?
- Что я увлекаюсь этим.
- Люси, прошу тебя, конечно, нет, - усмехнулась я, - это твое право, понимаешь? Каждый человек в праве сам строить свою жизнь и то, чем он будет заниматься в этой жизни. Главное, чтобы это не затрагивало других.
- Свобода человека заканчивается там, где начинается свобода другого человека.
- Именно.
- Знаешь, чьи это слова?
- Нет.
- Михаила Бакунина, русского мыслителя и революционера.
- Откуда ты это знаешь?
- Прочитала в какой-то книге, наверное. Мама говорит, что я слишком много читаю, - добавила она после паузы.
- Не слушай ее, и делай, что нравится, окей?
Я знаю, что она чувствовала укор совести. Ей приходилось вести со мной разговоры, которые не одобрили бы ни Ив, ни Алик; обсуждать вопросы, которые раньше она смиренно и стыдливо таила внутри, не находя понимающего собеседника; оценивать воспитание, данное людьми, которых она по долгу своего положения не могла не любить или не уважать. Она стыдилась того, что ее внутренняя культура отличалась от заложенной с детства родителями. Ей бы хотелось принимать свою жизнь с благодарной радостью или хотя бы без редкой и недолгой критики. Ей бы хотелось любить свою жизнь, а не оправдывать от безысходной тяги к счастью. Притворному мимолетному счастью.
Мы подошли к остановке, где Люси должна была дождаться автобуса и поехать в школу, и попрощались.
- Грейс.
- Да?
- Не злись на маму, пожалуйста. Она хочет нам всего хорошего, она старается. Просто сейчас у нее не получается.
Я только кивнула, состроив на лице подобие улыбки, пересекла перекресток и скрылась за толстыми стволами деревьев, тянущихся вдоль дороги.
Люси осталась ждать автобуса, и весь ее задумчивый вид говорил о том, как сильно ей не хватало общения. И скорее всего в ту минуту она задумалась, что с ней может стать, когда я уеду.
Два года подряд эта мысль словно сдерживала меня. Я выкладывалась на все сто процентов, визуализировала перед сном свое поступление, но осознание скорой разлуки с сестрами ставила каждый раз какую-то несправедливую подножку. Материализация мыслей настолько тонкая работа, что она могла бы сравниться с ювелирной деятельностью. И любое сомнение может разрушить выстроенный годами план, как легкое дуновение ветра – карточный домик. Но понимание не всегда ведет к принятию. Очень тяжело покидать людей, которые нуждаются в тебе. Бывало, я представляла, что с ними могут сделать Ив с Аликом, в каких необразованных нецелеустремленных животных превратить, как жестоко и осознанно высосать их личности. Я боялась за Мию с Марком, о которых без меня все наглым образом позабыли бы и оставили голодать дни напролет. Я просто представляла эту разруху, которую могла оставить после себя, и меня бросало в дрожь. Я взяла ответственность за их жизнь, а теперь, покидая их и оставляла наедине с теми, кого они меньше всего хотели видеть в своей жизни, чувствовала разрывающую душу вину. Стоило ли идти напролом, если приходилось жертвовать принципами? Стоила ли моя цель этих средств? Вот о чем я задумывалась всякий раз после разговора с Люси. В этом плане одиночество – не такая уж и плохая вещь. Ты принадлежишь себе и только себе. Лучшее, о чем я могла тогда мечтать.
Вопрос о поступлении больше не поднимался. Я забеспокоилась, не собиралась ли она оставлять все, как есть.
- Мне кажется, она сама все понимает, - говорил мне Кевин, - тебе не стоит так сильно печься за нее.
- Дело не в том, что она не понимает, дело в том, что она не знает, кого боится разочаровать сильнее: себя или родителей.
- Думаешь, твои советы помогут?
- Это лучше, чем бездействие. Она – моя сестра. Если не я ей помогу, то кто?
А помощь Люси требовалась. Некоторые люди считают, что нельзя вмешиваться в жизнь другого человека, пока он этого не попросит. Но нужно помнить, что просьбы не всегда произносятся вслух.
Ее снова настигли депрессивные настроения. Не удивительно, что и в первый и во второй раз причиной тому являлись Ив с Аликом. Только Люси верила, что в этот раз она сама довела себя до такого состояния. Отчасти в этих словах была какая-то правда. Но я отказывалась скидывать всю вину на нее.
Этот мучительный выбор - собственная жизнь или родители – затянулся до самой зимы. В перерывах между работой, учебой и занятиями в художественной школе, я делала попытки поговорить с ней, но она не хотела и рта раскрыть, лежала на кровати дни напролет и читала. Ева, как обычно, злилась, что ее сестра не могла взять себя в руки, а Кевин был убежден, что разыгрывалась очередная сцена и ничего больше. Особенно тяжело ей пришлось в период каникул. Целую неделю три раза в день во время приема пищи Люси была вынуждена строить радостную гримасу и делать вид, будто ничего серьезного в ее жизни не происходит. Не то, чтобы она не желала беспокоить родителей, которые могли, например, дотошно вытягивать из нее всю правду. Она знала, что может стать причиной ссоры и снова в доме разгорится скандал, как это было со мной. Ив с Аликом не нравилось видеть нас опечаленными какими-то душевными проблемами. Их тошнило от одного нашего вида, ведь мы выглядели «неблагодарными свиньями, которым не нравилось все, что им преподносили на блюдечке».
Но, к сожалению, нам не удалось пережить этот тягостный период, не втянув всех членов семьи. Хандра, продолжающаяся целый месяц, привела к тому, что у Люси резко подскочила температура и обострилось чувство тошноты. Она не могла ни есть, ни пить, ни разговаривать. Продолжала лежать на кровати, только уже без книг – не могла сосредоточить взгляд на строчке, сразу слезились глаза.
Когда ситуация не хотела исправляться ни при каких фармацевтических махинациях, я вызвала врачей, не поставив, к сожалению, в известность Ив, поэтому она чуть не отправила их обратно.
- Нет, нет, нет, мы никого не вызывали, у нас все хорошо, - говорила она, рукой деля жест выйти, когда я успела спуститься, извиниться и провести их в комнату.
Они померили ей температуру, послушали легкие, проверили горло, спросили симптомы, предложили положить под капельницу, от чего Люси наотрез отказалась, прописали какие-то антибиотики, предложили промыть желудок, в случае если это могло оказаться отравление, сделали укол и настоятельно попросили позвонить на следующий день и рассказать о каких-либо изменениях.
На обратном пути они наткнулись на пьяного Алика, пытающегося открыть дверь гостиной на себя, когда она открывалась вовнутрь. Я еще раз извинилась и быстро провела врачей на улицу, где начинался дождь.
- У вас все хорошо? – Спросил меня один из них.
- Да, да, все хорошо, спасибо, я обязательно позвоню завтра, до свидания.
Мне было так стыдно, что кто-то чужой увидел Алика в таком состоянии. Казалось, будто что-то сокровенное, тайное, что ты пыталась упрятать долгие годы, стало общественным достоянием. Ужасное чувство.
- Почему ты не предупредила меня, что вызвала врачей? – Спросила меня Ив, встретив в коридоре. – Они могут подумать, что я совсем не беспокоюсь о детях.
- Я не успела, я все время сидела с Люси. Я не могла спуститься вниз.
- А отправить Еву?
- Боже, тебя только это сейчас волнует?
Она сморщила лоб и покачала головой, бросив на меня такой неодобрительный взгляд, как будто я ее чем-то обидела.
- Вообще-то нет. Что сказали врачи?
- Прописали несколько таблеток. Сможешь съездить за ними в аптеку? Потому что твой муж сейчас овец во сне считает.
- Нет, не сейчас, на улице дождь, я давно не садилась за руль. Схожу утром.
- Не надо утром, - перебила я, - сама схожу. Посиди с Люси.
- И что мне делать?
- Ничего, просто посиди рядом, если вдруг ей понадобится что-то.
- Боже, - вздохнула она, - угораздило же ей заболеть. Одни проблемы...
- Думаешь, это она захотела заболеть? Что за бред? Нельзя обвинять ребенка в том, что он заболел.
- Я не обвиняю, я просто сказала.
- Знаю я твои «просто». Не говори такое вслух. От твоих просто она уже второй раз в депрессии, а ты так ничего и не поняла.
Ив с Аликом обладали удивительной способностью не понимать тех слов, которые выставляли их в не самом лучшем свете. Этот случай не стал исключением. Бросив на меня вопросительный взгляд, она вновь сморщила лоб, покачала головой и поднялась наверх.
Я была такая злая. Шла под яростным ливнем, еле волоча ноги, промокшие в дырявых полусапожках. Сухой оставалась только голова, укутанная в шарф и шапку. Меня так злила сложившаяся ситуация. Меня так злило положение, в котором я плавала, как утопленник, - без возможности выбраться. Меня так злила эта несправедливость.
Почему я? Почему я должна была в десятиградусный мороз идти через метровые лужи за лекарствами для сестры, потому что моя мать отказалась садиться за руль? Почему я должна была стыдиться незнакомых мне людей, увидевших моего пьяного отца? Почему я должна была отодвинуть свои собственные интересы на второй план и посвящать жизнь вечному служению какому-то выдуманному мною родственному долгу? Почему я? Почему, черт возьми, это должна была быть я? Сейчас-то такие вопросы не вызывают ничего, кроме смиренной улыбки. Возраст дает принять непреходящую несправедливость. Но мне было всего двадцать лет. И я разрывалась в слезах, проходя квартал за кварталом, от этих обязанностей, которые я хотела, но не могла не принять. Я ненавидела себя за то, что сотворила со своей жизнью. Только себя. Ненавидела за то, что не смогла бросить этот пропахший дерьмом дом и уйти. Боже, как же сильно я себя ненавидела!
Вернувшись, я не сразу поднялась наверх. Просидела в коридоре, облокотившись об обшарпанную стену, до тех пор, пока не поняла, что всем абсолютно все равно, когда я вернусь и вернулась ли вообще.
Ив не было в комнате. Люси свисала с кровати, издавая какие-то рвотные звуки. Оказалось, что у нее был приступ тошноты, и ей ничего не оставалось сделать, как вырвать прямо на пол. Когда я с испуганными криками подбежала к ней и подставила аптечный пакет, вывалив содержимое на кровать, в комнате собралась вся семья.
- Что произошло? – Спросила Ив своим наивным голосом, от чего я чуть не залепила ей эту жижу из пакета. - Люси, боже, солнце, что случилось?
- Ева, где ты черт возьми ходила, я же просила не уходить от нее.
- Тебе надо, ты и сидела бы. А я не собиралась весь вечер тратить на больное тело.
- Прибери здесь.
- Ни за что!
Я не стала пререкаться, молча повела Люси в ванную, умыла, переодела и привела обратно, прибрала рвоту, слушая на фоне стократные извинения Люси, как будто она действительно была виновата в этом, а затем просто выгнала всех в гостиную второго этажа, и села на пол у стены. У меня не хватало сил, чтобы что-то кому-то объяснять. Мне хотелось зашить себе рот и молча смотреть на желтые круги под потолком.
- Она спала и я подумала, что ей уже ничего не понадобится до твоего приходила, - говорила Ив, сидя на кровати и проводя руками по длинным волосам моей сестры, - я пошла укладывать Марка, а затем решила прилечь на пять минут и уснула, сама того не заметив.
- Все хорошо, мам, - сказала Люси.
- Нет, не хорошо, - прервала я ее, поднявшись на ноги, - не хорошо. Черт возьми, Ив, у тебя ведь должен быть хоть какой-то материнский инстинкт?
Она подняла на меня разъяренный взгляд и сказала то, чего, честно признаюсь, я не ожидала услышать:
- Либо называй меня «мама», либо никак ко мне не обращайся.
- Это будет самый легкий выбор в моей жизни.