Страхи у нас в голове
Еще несколько дней я думала об этом парне. Вспоминала, как он держал самокрутку грязными руками, не понимала, почему я раньше его не замечала на лекциях, видела с ним абсурдные сны, как и полагается, и, конечно же, представляла нашу следующую встречу. Стоит человеку ненамеренно вторгнуться в мое пространство, как поток всех моих мыслей невольно начинает волочиться вокруг него, делая его центром всего моего мира. Больше всего меня смутили его слова о моих набросках. Он явно имел какой-то опыт в этой сфере, раз уж захотел предложить поменять яблоко на грушу в натюрморте, и поэтому его «средняя оценка» совершенно мне не льстила. Эта паранойя длилась целую неделю. В итоге я все-таки решила прекратить заниматься самобичеванием и обратилась за советом к преподавателю.
- Не понимаю, - начал он серьезно, отложив мой эскиз в сторону, - главное в натюрморте – не подгонять все под одну форму, это выглядит чересчур, а у тебя здесь нормально, можно, конечно, слева что-нибудь добавить для полноты композиции.
- Правда?
- Конечно. Что с тобой вообще происходит в последнее время? Я вижу, что у тебя многое не получается. Сегодня, например, ты полчаса только настраивала себя.
- Дело в перспективе, я просто...
- Я понял, в чем дело, Грейс, но на вступительных не будут спрашивать о том, удобно ли тебя сидится и хорошо ли все видно. Они поставят мольберты в несколько рядов и попросят вас занять места. Все.
Я понимающе кивнула.
- Ты дописала утренний пейзаж акварелью?
- Если честно, еще нет.
- Почему?
- Понимаете, я просто...
Дальше я замолчала, потому что не знала, будет ли уместным говорить ему о моем положении и условиях, в которых мне приходилось работать?
- Грейс, ты можешь довериться мне. Я ведь вижу, какая ты в последнее время замученная, а это сказывается на твоей работоспособности. Ты была лучшей ученицей, а сейчас я сомневаюсь, надо ли тебе все это?
- Что? Надо, конечно, надо. Просто я работаю после занятий, - начала все-таки я, - и возвращаюсь довольно поздно, а вечером у меня не получается писать. Глаза болят, - добавила я полушепотом. – Можно я отложу эту картину ненадолго? Я просто не хочу испортить ее...
- Хм, - он легонько кивнул тяжелой головой и впился в меня серо-голубыми прозрачными глазами, - я понимаю, возможно, я могу много от тебя требовать. Но ты ведь помнишь, как прошли вступительные в прошлом году?
- Да, я провалила...
- Я не про это. Я имею в виду, что... Боже, Грейс, ты и так не записалась на подготовительные курсы, а это значит, что они тебя живьем съедят на экзамене. Я не хочу скрывать от тебя банальных истин. Думаешь, на этих курсах чему-то учат? Конечно, нет. На этих курсах объясняют, где и как нарисовать яблоко, чтобы проверяющие поставили высокий балл. Там людей штампуют и отправляют на экзамен. Ни о каких личных способностях и речи быть не может. И, если тех, кто ходит на курсы, будет больше квоты, то ты не поступила, можешь даже не пытаться. Если же нет, то ты должна выложиться на все двести процентов, понимаешь? Ты должна каждую минуту жить этим, а не когда получается. Я вижу в тебе несоизмеримый потенциал, и не хочу, чтобы он угас. Я видел стольких детей, которые после нескольких неудач бросали все – эти кисти, картины – оставляли прямо здесь, в мастерской, и уходили. Куда уходили, не понятно. Куда-нибудь, где им не место, в какие-нибудь офисы и кабинеты. И я не хочу, чтобы такое произошло с тобой. Я не знаю, что происходит у тебя в жизни, и насколько это может быть важнее искусства, но я очень надеюсь, что ты будешь помнить, кто ты на самом деле.
Эти слова в каком-то смысле бодрили меня, заполняли мое уставшее тело верой и уверенностью, как рукой снимали разочарование, тенью налегающее на мысли. Но, к сожалению, также быстро отступали.
- Ты еще не определилась с Италией? – Спросил он, не дождавшись от меня слов. – Я думаю, эта поездка поможет освежить твой взгляд.
- Я еще жду ответа от родителей.
Я не разговаривала с ними о поездке, но прекрасно знала, как они к этому отнесутся. Я без проблем могла бы съездить и без их разрешения, однако на это нужны были деньги. Какая-то часть была накоплена и смиренно лежала под толщей зимней одежды, но этого было недостаточно. Поэтому, вернувшись домой, я сразу же подошла к Ив, сидящей у кухонного окна с задранной к небу головой. Но связать с ней диалог мне так и не удалось. Она все время отвлеченно о чем-то думала. То ли о наступающем дне рождения, то ли о наступающих школьных каникулах, во время которых дети целыми днями находились дома, то ли о наступлении чего-то мне неизвестного.
Она забывала о нас. В самом деле, забывала, что у нее есть дети. Раньше я только предполагала, но однажды поняла этот удручающий факт наверняка.
В тот день я попала домой очень поздно. К 9 часам однотипная работа весьма сильно меня утомила. Затем легкое качание автобуса убаюкало на заднем сидении, я проехала свою остановку и вышла на конечной станции благодаря водителю, который заметил лежащий под моими ногами сумку. Иначе я проснулась бы у него дома. Или осталась бы ночевать в автобусе. Он поторопился высадить меня и сразу же умчался домой, даже не разъяснив, где я нахожусь.
Это была какая-то незнакомая окраина, в которой, казалось, собрались все производственные мощности города. Громоздкие здания заводов, стоящие по левую сторону, тянулись вдоль всей улицы, напоминая собой некую ограду между промышленно-развитой жизнью и естественной природой.
Я испугалась. Да кто бы не испугался, стоя ночью посреди пустой площадки на окраине города и чувствуя себя раздетой мишенью? Небо потеряло последний отпечаток солнца, и темнота вокруг сгустилась, становясь ужасно непреодолимой. Я покрутилась вокруг и, убедившись, что рядом никого не было и никакие жадные глаза не смотрели на меня со стороны, полезла в карман, включила телефон и попыталась найти дорогу домой.
Оказалось, что стояла я в семи километрах от дома. Автобусы в это время не координировали, такси я себе позволить не могла, пришлось идти пешком. Батарея была на исходе своей жизни, поэтому я второпях достала ручку и записала маршрут на руке.
Улица разбивалась на две стороны, между которыми тонкой полоской росли зеленые насаждения. Справа располагались какие-то обветшалые, захолустные дома, в некоторых из которых горел свет. Настолько тихо я передвигала ноги по каменистой дороге, что отчетливо слышала биение собственного сердца. Однако, чем дальше я шла, тем чаще мое испуганное воображение вырисовывало за спиной, на углу улицы или под деревом какого-то дома силуэты мужчин и собак. В какой-то момент я даже отпрянула назад от выросшей, как мне показалось, передо мной тени.
Сейчас-то невозмутимость при воспоминании смело усаживается рядом и обнимает, как старого друга. Но в тот вечер страх так сильно ослабил меня, что даже телефон в руке ощущался как десятикилограммовый мешок, который тянул вниз дрожащие колени. Все внутри тряслось как трава на ветру, и мне даже казалось, что каждый следующий шаг непременно приведет меня к обмороку. Лучше бы так оно и произошло. Я бы проснулась в больнице или не проснулась бы вообще, но не чувствовала бы того непреодолимого ужаса, с которым шла через дворы. Я даже не знала, как завернуть на центральные улицы, поэтому неуклонно двигалась по маршруту около получаса.
Время близилось к одиннадцати часам, когда меня посетила мысль позвонить кому-нибудь домой и предупредить их. Но к тому моменту телефон иронично выключился, и я осталась в кромешной тьме под склонившимися кронами деревьев.
Боялась я не того, что со мной могло произойти, и уж вовсе не смерти, которую приняла бы с нескрываемым облегчением. Боялась я боли, которую эта смерть могла принести. На боли все мои страхи и основывались. Выстрел в голову в двадцать лет кажется не таким ужасным, как опухоль головного мозга в шестьдесят.
Я задумалась об этом, когда краем уха услышала какой-то шелест и мертвецки остолбенела. Шум утихал и вновь усиливался. Во мраке ночи он приобретал еще больше устрашающегося эффекта, так что я даже не шелохнулась. Сделала вдох и посмотрела, наконец, в сторону.
- Кевин, черт возьми! – строго прошептала я. – Ты с ума сошел пугать меня?!
- Я просто не мог вылезти из кустов.
- Что ты там вообще делал?
- Прятался.
- Сумасшедший.
- Что это за место?
- Откуда я знаю.
- Тебе стоило позвонить домой и предупредить их. Возможно, они сейчас ищут тебя повсюду.
- Уже поздно, да и кому бы я позвонила?
- Люси, например.
- Зачем? Она все равно ничем не помогла бы мне, только напрасно напугала бы ее. Хотя, я думаю, ты прав. Ужасно эгоистично заставлять их волноваться. Черт, но это ведь не моя вина, верно? Мне самой здесь не особо приятно находиться.
Где-то в деревьях завыл ветер, и я снова вздрогнула от страха.
- Если ты будешь пугаться каждого листочка, до дома точно не доберешься, - сказал мне Кевин, весело перебираясь с ноги на ногу, - чего ты вообще боишься? Никого ведь нет.
- Ты давно проверял статистику смертей от рук маньяков? Или количество изнасилований за последний год? Или количество без вести пропавших людей, Кевин? Это очень страшно.
- Боятся таких вещей также глупо, как и грозы в ясный день, Грейс. Такое может произойти с тобой в любую минуту, даже если ты будешь окружена сотней людей. Кто-то пройдет посреди ночи мимо группы маньяков, и его никто не тронет. А кто-то завернет не в ту сторону в два часа дня и попадет под горячую руку. Никогда не угадаешь, что с тобой произойдет в следующую минуту. Надо принимать это как должное.
- Что? Незнание?
- Смерть, Грейс. Прими его как должное. Оно когда-нибудь да настигнет тебя. Хуже всего, конечно, когда внезапно. Ты даже не успеешь понять, за что так рано.
Я бросила на него сочувствующий взгляд, сильнее скрестила руки на груди и, все еще оглядываясь на каждом перекрестке, незаметно передвигалась под кущами деревьев.
- Ты такая смешная, - заметил вдруг Кевин, не отставая от меня ни на шаг, - при других людях ты ведешь себя так, словно тебе действительно плевать на свою жизнь, а сейчас трясешься как заяц.
- Мне не плевать на свою жизнь, Кевин, что за выдумки? – Раздраженно шепнула я. – Мне бы не хотелось умереть вот так вот. Все очень сложно, я согласна, но я бы хотела еще попытаться к чему-то прийти. Это просто тяжело понять. Иногда ты думаешь, что готов покончить с жизнью прямо здесь и сейчас. Убеждаешь себя в том, что смерть не внушает ни капельки страха. А потом вдруг сталкиваешься с ней и осознаешь, причем к твоему стыду, что на самом деле жутко трусишь. У нас ведь есть еще возможность все исправить, верно? Несправедливо, конечно, когда приходится разгребать весь жизненный мусор самому, но если тебе оставили это в наследство, что ты можешь поделать? Убить себя? Это даже смешно. Это не выход, а всего лишь бегство.
- Главное, чтобы эта мусорная куча не росла от рук...
Он замолчал, и я услышала, как его ботинки гулко затормозили по каменистой дороге. Пару секунд, замерев, словно пытаясь уловить какие-то звуки, он пристально смотрел на землю, затем поднял на меня дрожащий взгляд и тонкими высохшими губами произнес:
- Беги!
Я помню, как мимо пронеслось эхо смеющихся пьяных голосов. И уж точно не женских. По телу промчались колющие холодные мурашки, и я рванула с места куда глаза глядят. Была ли это игра воображения, я не знаю, но я бежала со всех ног, представляя, как их рука уже тянется схватить меня за сумку. Я на самом деле продолжала слышать их голоса прямо здесь – возле лица, словно они дышали мне в спину жженным перегаром. Уже и не вспомню, сколько ужаса я пережила в голове, сколько картин всплывали перед глазами, как гниющий мусор на поверхность кристально-чистого озера.
Я не остановилась ни на секунду, не замечая вокруг ничего, кроме Кевина, который еще какое-то время бежал рядом со мной, а потом вовсе исчез в темноте. Ветер бил прямо в лицо, и все вокруг плыло от слез. Звуки голосов утихли, когда я добралась до своей улицы, но не исчезли на совсем.
Я забежала в дом, с грохотом захлопнув дверь и наблюдая за щелью под ней. Тонкая полоска света от уличного фонаря не дрогнула ни от одной тени, и я с облегчением выдохнула, прислонившись головой к облупленному дереву.
На кухне горел свет. Алик сидел с каким-то незнакомым мужчиной и держал в руках одну из моих картин. На столе стояли пустые пивные бутылки, грязные тарелки и остатки от сушеной рыбы. Все пропахло алкоголем, так что я сразу открыла окно у входной двери.
- Где ты была? – Спросила шепотом Люси, подбежавшая ко мне из гостиной. – Я чуть с ума не сошла. Двести раз позвонила, но телефон был выключен.
- Потом объясню. Что здесь происходит? – Спросила я, кивнув в сторону кухни.
- Не знаю, они уже три часа сидят и пьют. Он заставил меня снять твои картины со шкафа. Опять.
- А Ив где? Она не спрашивала обо мне?
- Эм... мама уже спит, она... она сегодня устала и поэтому...
Я заметила, что она пыталась придумать правдоподобную причину, поэтому и выдавала слова непривычно медленно.
- Ясно, - остановила я ее, и внутри что-то кольнуло, - ты тоже иди спать, уже поздно.
Я посмотрела на часы, стоящие на столешнице. Они показывали без пяти двенадцать. Затем зашла на кухню, чтобы попытаться намекнуть Алику провести своего гостя. Но тот, ко всеобщему удивлению, радостно приветствовал меня и попросил присесть за стол.
- Вот, - обратился он к своему другу, - моя дочь. Вот какие она картины рисует. В меня пошла, я ведь тоже в детстве любил рисовать. У меня в школе единственная пятерка по изо была. Красиво, правда?
Гость улыбчиво кивал, перекидывая взгляд с картины на меня и обратно. На моем лице не дернулась ни одна мышца. В очередной раз ему нечем было похвастаться, кроме моих работ, в которых ничего не смыслящие в этом люди видели божье творение. До чего же ничтожно он себя вел. Его другу на самом деле могло показаться, будто Алик действительно гордился своими детьми, раз уж он беспрерывно хвалил их работы и достижения. Но на деле, он был одним из тех, кто не имел ровным счетом ничего, что можно было бы выставить на аукцион своих успехов, поэтому и цеплялся за успехи детей, когда это было удобно и уместно. При каждой встрече с друзьями или родственниками центром внимания для него выступали мои картины. Он хотел слышать эти хвалебные речи в свою сторону как в сторону отца, который сумел произвести на свет такого талантливого человека. Причем гордость его распирала вовсе не за картины, а за то, что я была его дочерью в этот самый момент. После встреч несдерживаемое восхищение работами терялось в унылых просьбах (если это можно было назвать просьбами) прибраться на кухне и не появлялось до следующего раза.
Когда гость все-таки пожаловал уйти, и я торопливо вернула картину на прежнее место, Алик вдруг обратился ко мне, заперев за собой дверь:
- Ты где была так поздно, кстати?
- Ты о чем?
- Ты зашла сюда с улицы. Ты не была дома?
Я не замешкалась и, спускаясь со стула, ответила:
- Была, я просто мусор выносила.
Как я и предполагала, он кивнул и пошел спать. Я прибралась на кухне, прислушиваясь к шуму из собственной комнаты, где дети готовились ко сну, проверила через окно, нет ли никого во дворе, и пошла в ванную. Разделась, залезла в кабинку и, стоя под напором кипящей воды, разрыдалась как ребенок. Я сколько угодно долго могла злиться и притворяться, будто ничто не может задеть моих чувств, но эта злость копилась внутри болезненным сгустком. И любая крохотная капля могла разорвать этот сгусток в клочья, выпустив все мои настоящие, неподдельные эмоции, от которых я пыталась убежать. Возможно, такой человек, как я, не должен был томиться в глупом ожидании того несбыточного момента, когда станет не безразличен самым близким людям. Я даже убеждала себя бросить эти мысли в бездонную канаву равнодушия. Но разве можно противиться душе?