Мне не нужна помощь
Кевин застал меня в шесть часов утра в самой глубине пробуждающегося сада. Я сидела под густой ветвью вишневого дерева и пожирала сосредоточенным взглядом покрасневших от недосыпа глаз кончик кисти, скользящий вдоль бумаги. На фоне играла музыка австралийского певца Kyson, которого я слушала каждый раз, когда хотелось окружить себя умиротворением. Однако несмотря на это, пальцы дрожали от утренней прохлады, в висках стучало так сильно, словно внутри меня шли строительные работы, я хотела спать и уже жутко прониклась ненавистью к этому дню.
- Отложи пока кисть, - сказал он, присев у моих ног, - подумай над композицией, начнешь в другой день, сейчас ты слишком сонная для такой серьезной работы.
Работа была серьезная, потому что картину я должна была написать акварелью. Скажу вам честно, я не могла усмирить ее так, как матадоры не способны усмирить самых свирепых быков. У них и то шансов побольше, чем у меня. Техника написания акварелью сводила меня с ума. Она была до того сложная и неподатливая, что сама мысль о предстоящей работе уже казалась мне непереносимым грузом. До вступительных экзаменов оставалось совсем чуть-чуть, а я все еще не владела ею в совершенстве, хотя бы на уровне, близком к совершенству. И это меня очень сильно расстраивало, злило и раздражало. Я бросала картину на половине, рвала бумагу и сжигала ее дотла, чтобы не мозолить глаза бездарной работой. Сейчас мне кажется, что именно эта нетерпеливость и была причиной длительного застоя.
- Не могу, я обещала преподавателю сдать работу до конца недели.
- До конца недели еще целая неделя, ты эту картину за пару часов напишешь.
- За эту неделю столько всего может произойти. Боюсь, что я не успею. Еще у Ив день рождения в воскресенье, обязательно кто-нибудь заявится, будут мешать мне, уверена.
- Будешь делать ей подарок?
- Притворюсь мертвой, ей понравится.
Бросила необдуманно я, потом закусила губу, задержав кисть в руке, посмотрела на него робким, виноватым взглядом и снова вернулась к работе.
- Я не хочу отвлекаться, Кевин. Времени и так в обрез, поговорим как-нибудь потом, ладно?
- Не понимаю, куда ты все время спешишь? Тебе как будто не хватает двадцати четырех часов, и ты хочешь растянуть день, лишая себя сна.
- Куда я спешу? Кевин, ты правда не понимаешь? Это ведь так ясно. Хочешь немного фактов?
Я резко развернулась к нему непривычно строгим лицом, отчего в его глазах можно было прочитать неприятное изумление.
- Город Парадайс сгорел дотла за пару дней в прошлом году. Город, Кевин! Целый город, который годами строился и расширялся, не выдержал перед Калифорнийским пожаром. Собор Парижской Богоматери, который выстоял все войны и революции в период своего существования, чуть не пострадал во время реконструкции. За пару минут до самого основания был разрушен армянский город Спитак в 1988 году... Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, гражданская война в Сирии, авария на Чернобыльской АЭС, крушение «Титаника», террористические акты в России, мне продолжать?
- К чему ты клонишь?
- К тому, что даже самое, казалось бы, несокрушимое мы можем потерять в любую минуту, Кевин. И себя мы тоже можем потерять в любую минуту. Неудачное падение навсегда лишает гимнастку звания чемпионки. Нелепая авария отбирает у профессионального бегуна его ноги. Художник теряет зрение, оперную певицу настигает рак гортани, ученый проживает последние годы с болезнью Альцгеймера, писатель остается закованным в психиатрической больнице, танцора парализует, а гитарист теряет слух. От этого не застраховаться. И уж лучше я лишусь той жизни, к которой стремлюсь и которой хочу жить, чем вообще не смогу ее достичь... или не успею, - добавила я шепотом, вслушиваясь в последние секунды Clear Air.
- Ты всегда так радикально мыслила или что-то изменилось?
Я закатила глаза и церемонно развернулась к мольберту.
- Просто я принимаю вещи такими, какие они есть на самом деле, а не какими я их представляю. Мне бы тоже хотелось признать, что мне дадут поспать до самого обеда, что я могу неторопливо приниматься за картину, покупать красок, сколько захочу, что я обязательно поступлю в самый престижный вуз страны, если буду усердно заниматься, и что дело вовсе не в подготовительных курсах, которые стоят половину моей годовой зарплаты, что и без них меня будут оценивать наравне со всеми. Но я ведь понимаю, что это не так, Кевин.
- Главное, чтобы это понимание не ослепило тебя своей реалистичностью и не превратилось в оправдание твоих неудач, которые у тебя, конечно же, будут.
- Почему ты так говоришь?
- Потому что я принимаю вещи такими, какие они есть на самом деле, а не какими я их представляю.
- Перестань извить, Кевин, прошу, я с трудом укладываю все в голове, а ты внезапно появляешься и снова наводишь путаницу. Я просто хочу дописать эту картину, но из-за тебя у меня ничего не выходит. Все твои разговоры только и делают, что отвлекают меня...
- Если ты не можешь сосредоточиться на работе, то виной тому не я, Грейс.
- А кто же?
- Ты.
Безразлично протянул он, разлегшись на траве и закинув руки за голову. Пробивающиеся через листву лучи солнца ослепительным образом вторгались в эту теневую обитель и рыскали в поисках протянутой ладони.
- Ты ведь сама отвечаешь мне. Не захочешь со мной разговаривать, и я уйду. Не стоит преувеличивать значение людей в своей жизни. Все намного проще, чем ты думаешь, потому что половина из тех, кого ты знаешь исчезнут при первой же возможности. Ты просто держишь их за поводок и притворяешься, будто они сами за тобой увязались. Но я не ухожу, потому что знаю, что ты хочешь со мной поговорить. Вот и сейчас. Расскажи мне о том, что тебя беспокоит.
- Ты о чем?
Я попыталась состроить беспристрастную гримасу, отчего щеки разгорелись еще большим волнением.
- Может, стоит немного подумать о проблеме, и она сама по себе решится? «Особенность техники психоанализа состоит в том, чтобы заставить человека самого решить свои проблемы». Чьи это слова?
- Фрейда?
Он кивнул.
- Это, конечно, крайне сжатое представление о его теории, но этого достаточно, чтобы решиться говорить самой себе не только то, на что ты знаешь ответ, но и то, что тебя пугает своей неясностью.
Сначала я неотрывно следила за его губами, потом бросила безучастный взгляд на некое подобие картины, стоящей передо мной, прикусила губу и, не дав никакого ответа, молча продолжила двигать кистью.
Умиротворение, плывущее по саду, протянуло нам руку и приютилось между небольшим мольбертом и моими нерешительными попытками высказаться.
- Знаешь, - начала я все-таки, откинувшись на тонкий ствол дерева, покрытый смолой по самый корень, - иногда во мне просыпается такое странное чувство, Кевин. Как будто в моей жизни что-то произошло не так. Принимаю душ, завтракаю, смотрю какой-нибудь фильм и вдруг внезапно приходит это осознание, ударяет в голову как дешевый алкоголь, а потом внезапно исчезает. И вот стою я под напором теплой воды, или вот здесь под тенью дерева и не могу никак понять, что произошло. Такое обычно происходит, когда мне нужно принять очень важное решение или перейти на новый этап в жизни. Знаешь, когда ты уже расставил приоритеты по полочкам, составил план действий и начал ему следовать, - здесь я провела вперед руками, как бы изображая путь, а взгляд как падал на мокрую траву, так с нее и не сходил, - безотказно, с полной отдачей. И вот на пару секунд в голове всплывает вопрос «а сможешь ли ты? Стоит ли? Надо ли тебе это?». Ты как будто начинаешь сомневаться в себе и понимаешь, что произошло что-то, что дало сбой в этой налаженной системе. Но что именно, ты понять не можешь. И тебе даже не у кого спросить совета. Просто живешь с этим тревожным чувством и дальше в надежде, что оно когда-нибудь исчезнет.
К тому времени, как я пылко закончила говорить о своих чувствах, от Кевина осталась лишь небольшая вмятина на земле и пару смятых листочков под ножкой стула. Я отчаянно вздохнула, опустив руки на колени, и заметила боковым зрением Ив, точнее ее силуэт, спрятавшийся за пожелтевшим тюлем спальни. Я знала, что она меня даже не замечает, смотрит наверняка на свои цветы и дожидается завтрака, чтобы выпить полюбившиеся антидепрессанты и снова лечь спать. Я уже привыкла к тому, что в нашем доме периодически вырастало призрачное тело, расхаживающее из комнаты в комнату. Крайне часто, задумчиво, но совершенно бесцельно. Ив обладала исключительной способностью отключаться от настоящего и беглым взглядом изучать узорчатый ковер в гостиной, словно ее не теребили пятилетняя дочь и двухлетний сын, требующие (или уже просто просящие) крохотной капли внимания. Вот и сейчас она смотрела в пустую даль, не реагируя ни одной мышцей на разрастающийся плач ребенка.
Когда я стала собираться, услышав в очередной раз шум посуды, доносящийся через открытое кухонное окно, сложно было не заметить пустой лист, по которому я пару минут назад усердно проводила кистью. Все мои попытки макнуть кончик в краску и начать утренний пейзаж не увенчались успехом, как и любая попытка убедить Кевина в том, что мне совершенно не требовался отдых. Потому что, когда я выходила из сада, услышала, что «из пустого мешка невозможно вытащить ничего, кроме самой пустоты».
- Ты в порядке? – Спросила я Ив, когда между делом заметила, с каким потухшим взглядом она следила за движущейся стрелкой циферблата настенных часов со стертой гравировкой.
Я стояла у плиты с малышом на руках и дожидалась, пока ломтики хлеба достаточно поджарятся. Она же сидела за столом со стороны окна, и свет, падающий с улицы, придавал ей еще большую бледность.
Ив дернулась от постороннего шума и еле заметно кивнула головой, опустив лицо к пустой кружке кофе. Каждый раз, когда я видела ее в таком приунывшем состоянии, мне зачем-то хотелось присесть рядом и выслушать все, что она готова была излить. Возможно, мне хотелось этого больше для себя, нежели для нее. Людям нужны люди. Людям нужно общение. И порой, казалось, ради минутной беседы можно было пожертвовать своими принципами. Хотя потом Ив открывала рот, и мое желание внезапно тухло.
- Ты на учебу сегодня?
Она задавала вопросы вовсе не из интереса, а скорее из осознания какой-то необходимости, обязанности. Это стало ясно с тех самых пор, как в наших с ней беседах, если их вообще можно было назвать беседами, циклично выскакивали одни и те же реплики, словно она забывала сказанное мной и торопилась выяснить это вновь. Однако чуть позже я поняла, что она просто не вслушивалась в мои слова, а машинально кивала, строя понимающее лицо. В моей голове даже мелькали мысли о таинственном дневнике, в котором она могла составить список вопросов для каждого ребенка и который могла прятать под одеждой, незаметно доставая в подходящий момент.
На самом деле это было жутковато – смотреть в ее стеклянные глаза и не видеть в них абсолютно ничего.
- Да. И завтра, и послезавтра. И до самой пятницы я на учебе. Это так тяжело запомнить?
- Не злись, я же не могу помнить о вас все.
- Действительно.
Стоит, наверное, сказать, что вот уже третий год она боролась с ужасающей депрессией. Рождение малыша подорвало ее душевное состояние, и психическая стабильность рухнула как карточный домик, оставив за собой нескончаемый шлейф уныния. Психотерапевт, казалось, был в отчаянии, не способный найти верного способа лечения, антидепрессанты, по мне, выступали фальшивой формальностью, буквально на пару часов вытягивающей ее из бездонной прострации, в которую она падала каждый раз, когда задумывалась о своих проблемах. А проблемы, кстати, о которых она не смела говорить ни при каких обстоятельствах, так и оставались в тени, в которой она их умело берегла. Вещи перестали приносить ей удовольствие. Жизнь перестала приносить ей удовольствие. Она превратилась в безжизненное тело – призрак, которого уже ничего не держало в этом мире, включая собственную семью.
- Мне... я хотела, сказать... эм...
Мямлила я полушепотом у плиты, пока на кухню не забежала вся семья, сбив меня с ног и с толку. Разговор так и не состоялся. В очередной раз.
Я не стала долго задерживаться. Приготовила завтрак в окружении детей, завернула себе пару сандвичей, собрала вещи и, не забыв выпить таблетки, поспешила уйти. На выходе забрала торчащую из почтового ящика квитанцию, чтобы Алик ненароком не увидел эту круглую сумму и не запретил принимать душ каждый день (а такое случалось пару раз из-за особого вида мелочности), безразлично засунула ее в рюкзак, увеличила громкость музыки в наушниках и скрылась за ближайшим поворотом.
Seafret, бьющие по перепонкам, и влага, оставшаяся после ночного дождя, стиснула меня в своих неприятных объятиях и удушливо вела всю дорогу. Мои мысли кружились вокруг Италии, о которой я так и не смогла заикнуться, акварели, остающейся за пределами моих возможностей, приближающихся вступительных экзаменах, сворачивались в бушующий ураган и сносили с корнями спокойствие, которое я искусственно выращивала внутри, как прихотливое растение. Оно только и делало, что вяло под избытком окружавшей меня напряженности и суматохи, и даже таблетки оставались грустно сожалеть о своей неспособности помочь моему обмякшему энтузиазму. Я выходила из дома не то с облегчением, не то с опустошенностью. Знала только, что мое лицо кривилось в тошнотворной физиономии, пока я вслушивалась в мотивационные слова известных исполнителей.
- У тебя все получится.
До сих пор не могу понять, настолько кстати Кевин появлялся рядом со мной. Бывало, ступал неслышно позади меня, стараясь не мешать ходу мыслей, рождавшихся по непривычному быстро, а потом вдруг выскакивал вперед, бросая какую-нибудь глубоко изученную фразу и ждал моей застигнутой врасплох реакции.
- Я не хочу думать об этом. Не хочу настраивать себя на положительный результат. Я всегда разочаровываюсь. Я постоянно строю какие-то неоправданные ожидания, а затем безутешно наблюдаю, как они разбиваются об острые выступы реальности. Уходи, Кевин, пожалуйста. Дай мне побыть одной.
- У тебя жутко глупые просьбы, Грейс.
- Почему это?
- Потому что ты и так одна.
Ступать по узким коридорам университета было одним из самых неприятных моментов любого дня. Я с трудом волокла ноги к нужной аудитории, подпевая словам песни, чтобы заглушить раздражающий ропот студентов, а когда добралась, заняла место на самом последнем ряду рядом с окном с надеждой сделать пару набросков для натюрморта.
С однокашниками я не общалась, с кем-то систематически здоровалась, но друзей у меня не было. Мне это нравилось. Не приходилось лишний раз слушать о том, какая прекрасная была у людей жизнь. Я вообще предпочитала держаться подальше от общества, от дружеских компашек и в особенности от социальных сетей. Стоило мне увидеть, как какой-нибудь знакомый гулял по переулкам Италии или наслаждался концертом моих любимых исполнителей, то я впадала в уныние. Ничего не расстраивает так, как твоя никчемная жизнь на фоне беззаботных приключений знакомых. И даже факт того, что я прикладывала все усилия, чтобы хоть как-то приблизиться к той жизни, о которой мечтала, не позволял оправдаться. Я проникалась ужасной жалостью и сожалением к своему положению, и именно за это и винила себя.
В любом случае, даже если бы я хотела завести друзей, я просто-напросто не знала, как это делается. Самой сделать первый шаг я не могла, а ко мне и не думали подходить. Общительным человеком вообще очень тяжело быть, скажу я вам. Иной раз заходишь, например, в лифт, видишь там кого-нибудь и сразу глаза в пол. Не поздороваешься, не познакомишься, не задашь какой-нибудь вежливый вопрос. Боишься, как бы не выйти в их глазах каким-нибудь дурехой. Стоишь, как дерево, с этим неловким взглядом, неловкими движениями, неловкими мыслями. Начинаешь переживать, как ты выглядишь со стороны. А ведь это совсем чужой тебе человек. Думаешь, зачем тут переживать-то? Но нет, неловкие ситуации с чужими людьми заседают в голове сильнее. А ведь стоит всего лишь поздороваться! И все! Ты ведь и чувствовать себя будешь свободнее, потому что пропадет это ощущение пустоты, чувство, как будто ты забыл сделать что-то очень-очень важное.
Однако при всем при этом была одна неизменная, непреложная и даже святая вещь – комплименты в адрес моего стиля. Я уже говорила, что покупала недорогую одежду, порой дожидалась крупных скидок в интернет-магазинах, но отсутствие денег никаким образом не отбивало у меня чувство стиля, что бы там не думала моя кузина. Я с такой простотой и легкостью сочетала один и те же вещи, что складывалось впечатление будто моему гардеробу была выделена отдельная комната в доме. Иногда я думала, не будь у меня и этого, я стала бы настоящей невидимкой.
Как я и предполагала, лекция об этнополитической толерантности и межкультурном диалоге прошла не самым занимательным образом, несмотря на название дисциплины. Маленький круглолицый преподаватель спрятался за своей кафедрой и за все время ни разу не умудрился взглянуть на студентов. Его крохотные очки то и дело подпрыгивали на крупном вспотевшем носу каждый раз, когда он вскрикивал ключевые фразы. А желание с лихвой погрузиться в изучение предмета иссякало с каждой последующей минутой его неразборчивой бубни под нос.
Я на самом деле не понимаю, зачем ходила на занятия. Меня раздражало абсолютно все, что каким-либо образом было связано с университетом. В частности, студенты. Эти напыщенные, самодовольные снобы, которые то и дело неслись между рядов своей высокомерной походкой, демонстрируя имущество в карманах, в руках, в сумках, на лице. Словно все, чем они владели, принадлежало им самим. Родители стелили перед ними зеленую тропинку, по которой они надменно ступали к обеспеченной жизни и терялись в сладостных переулках аморальности. Даже сейчас такие ведут себя как полные ублюдки, лишь бы оказаться на слуху. Пропагандируют свои идеи как новую религию. Суют свою личность в каждую пустую дыру социальных сетей. Но личность их умещается в накаченном теле и голой заднице. Не более.
Я думала об этом, подводя линии второго наброска, который радовал мой глаз в этой серой аудитории.
- Милые зарисовки, - заметил где-то в середине лекции парень, сидящий за соседней партой.
Его вид навевал мысли о модных молодежных движениях, которые не просто не имели названия, но и претерпевали практически ежедневные изменения в своей групповой культуре. Модное рабство, если говорить в общем. Но я бы не стала убеждать вас, что такие как он следовали модным тенденциям, потому что так делали практически все, включая меня, хоть я и старалась искать одежду по душе. Просто подумайте, как бы сильно нам не хотелось приобрести особого фасона платье, мы не найдем его на полках магазинов, если оно не будет вписываться в представления моды текущего сезона. Пройди хоть сотни магазинов, ассортимент будет отличаться лишь характерными для этого магазина деталями, вещи же будут идентичны остальным девяноста девяти. В этом и заключается неосознанное модное рабство, из которого единственным выходом являются деньги, открывающие мир личных дизайнеров. Есть деньги – есть решение проблем. Непреходящая истина.
Так вот, вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув ноги на парту, тот парень возился с самокруткой прямо на лекции. Руки его были заляпаны какой-то неизвестной субстанцией, а под ногтями покоились крохотные комки грязи. Я не стала ему отвечать, только взглянула на его недопафосный, недоскромный вид, бросила осуждающий взгляд на самокрутку и посмотрела в окно. Солнце упорно стремилось выбраться из-за туч, ненадолго оставляя на земле тонкие сверкающие лучи. Один из них проскочил по толпе студентов, спешивших выкурить как можно больше сигарет за этот короткий перерыв, и мигом исчез, не оставив за собой и следа.
- Ты ничего не скажешь? – Спросил он через минуту, не отвлекаясь от дела.
- Спасибо?
- Было бы неплохо.
- Ты делаешь комплименты, чтобы тебе выражали благодарность?
- Это был не комплимент, а оценка твоих способностей, и я поставил средний балл.
- А ты в этом, видимо, хорошо разбираешься?
- Да нет, всего лишь мнение со стороны. Ты ведь открыта критике?
Я промолчала и вновь отвернулась к листкам. Услышала тихую усмешку, закатила глаза и постаралась сосредоточиться на работах. Скажу, что закатывать глаза я любила. Это у меня получалось с особой изящностью. Если бы где-то в мире проходили соревнования по закатыванию глаз, я бесспорно стала бы кратной чемпионкой. Натренировала себя еще со школьных лет, когда приходилось иметь дело с не самыми образованными или даже мыслящими людьми, и лучшим ответом на их недалекие фразы и «мнения» было закатывание глаз. Все же лучше, чем бесплодный спор.
- Рядом с таким кувшином груша будет смотреться намного...
- Я поняла, - поспешила я прервать его, когда он приблизился ко мне.
Оторопев, он потянул руку к себе и вернулся на место, краем глаза взглянув на меня, словно желая убедиться в серьезности моих слов.
- Он же ведь помочь хотел.
- Мне не нужна помощь.
Кевин манерно цокнул и отвернулся к окну.