Дом
Я попала домой очень поздно, но несмотря на это, он был практически пуст. В гостиной сидела Люси, заваленная грудой учебников. В следующем году она собиралась поступить в университет, поэтому ни дня не представляла без подготовки. Чтобы Алик пустил ее учиться, ей необходимо было получить стипендию, потому что оплата пришлась бы ему не по карману. Более того, репетитора она тоже не могла нанять из-за крайне тяжелого финансового положения семьи, как это было со мной. К сожалению, Ив и Алик не подумали, что дети в скором времени вырастут и попросятся «во всякие ненужные университеты и институты», они вообще не предполагали, что детям свойственно что-то просить. Такое вот ироничное положение.
- Где все? – Спросила я ее, повалившись на диван.
- Мама с детьми уехала к дяде, а папа - к друзьям.
- Когда вернутся?
- Сказали, что будут поздно.
- Так и получится, кузина заболтает Ив, а Алик так напьется, что только к утру и приедет.
Люси никак не отреагировала на мои слова, только сжала губы от недовольства, поэтому тишина залила весь дом, позволив раскатам грома властвовать еще сильнее и слышнее. Пока я изучала кривые изгибы стен, она бесшумно перелистывала учебники. И было в этом спокойствии особая прелесть.
- Так тихо, - сказала вдруг Люси, искривив уголки рта в улыбке.
Я кивнула, и наслаждение пронеслось по телу, как шумная река вдоль подножия гор.
- Как твои успехи? – Спросила я Люси, сидящую в небрежной, искривленной позе.
Если честно, все, что мне хотелось делать после работы, - лежать и молча визуализировать. Открывать рот и произносить какие-то звуки было слишком сложно. Но я видела, с каким напряжением и сомнением она изучала эти толстые потрепанные учебники, и я знала, что ей хотелось поговорить. Человеческая поддержка, как маяк в бушующем океане мнительности и страха, спасает людей даже в самых безнадежных ситуациях. Отсутствие такой поддержки со стороны родителей практически обязывало взять ее на себя. Не то, чтобы я была рада такому положению вещей, а скорее принимала это как должное, не смея отказываться, чтобы не обрекать их на то безрадостное состояние, в котором находилась сама.
- Нормально, я распределила подготовку к экзаменам на неделю. Осталось отсортировать весь этот мусор и начать учить. Ты знаешь, я хотела у тебя кое-что спросить.
- Давай.
- Ты знала, что после отмены рабства некоторые темнокожие все равно возвращались к своим хозяевам?
Любознательности Люси не было предела. Она прыгала с одной сферы в другую, изучая все от корки до корки. И если вдруг задавалась каким-нибудь вопросом, то жизнь ее превращалась в неустанный поиск ответа. Поэтому я уже не удивлялась вопросам о рабстве, обнаружении пенициллина, происхождении человека, строении сознания, возможности реинкарнации и многому другому.
- Я читала где-то об этом. Только уже на добровольной основе, - я подошла к открытому окну, откуда дул прохладный, предгрозовой ветер, и еле слышно моросил дождь, и потянулась. – А что им еще оставалось делать? У них ведь и дома другого не было, а у многих за время рабства сложились хорошие отношения с хозяевами.
- Я думала, они все хотели свободы.
- Понимаешь, - начала я ласково, опершись о подоконник, - мир ведь не искусственный. Я придерживаюсь того, что все, что нас окружает – субъективно. Особенно наши представления. И если для нас с тобой свобода – это некая финансовая независимость, для других – путешествия, то для некоторых рабов, может, свободой были хорошие отношения с хозяевами и возможность брать выходной. Такое положение вещей все же было лучше, чем неопределенность. Для них сам факт того, что они могли уйти куда угодно в какое угодно время, мне кажется, и было свободой.
- Все равно, тебе не кажется, что они как-то себя ограничивали?
- Возможно для нас это так и есть, но ведь мы говорим о совершенно разных временах и культурах, Люси. Не нам судить.
Уголки рта на лице Люси растянулись в горделивой улыбке, раскрыв этому вечеру две крохотные ямочки, не просто намекающие, а скорее кричащие о славном характере своей хозяйки.
- Ты такая умная.
- Я? Даже если для тебя это так, я бы свой «ум» с лихвой променяла на что-нибудь более полезное.
- Например? - Люси выпрямилась и вытянула шею, показав всю свою заинтересованность.
- Например, - задумалась я на секунду, чтобы ненароком не ляпнуть при сестре какую-нибудь глупость, - например, на способность читать мысли.
- Ну Грейс! - Недовольно протянула Люси. – Я ведь серьезно.
- Я тоже. Согласись, было бы неплохо сейчас понять, о чем я думаю.
- Ты? А разве ты не знаешь, о чем ты думаешь.
- Не всегда удается понять собственные мысли, Люси. А ты еще хочешь разобраться в мыслях рабов после колоссального для всего мира исторического события.
- Но у тебя же это получается. Ты так легко рассуждаешь на разные темы. Откуда ты находишь все эти аргументы?
- Я всю свою жизнь только и делаю, что рассуждаю. И это не очень хорошо. Чем больше ты знаешь, тем больше расстраиваешься, потому что начинаешь смотреть на вещи иначе. Другое дело – дурачки. Их хлебом накорми – уже довольны, и даже не поинтересуются, почему хлеб черствый. А еще дурачки поступают в университеты, как ты, и пыхтят годами над учебниками, - добавила я в шутку, пройдя мимо сестры на кухню за стаканом воды.
- В смысле? Грейс, замолчи пожалуйста, я хочу поступить в университет, хочу отучиться и найти нормальную работу.
- Ты не хочешь учиться, Люси, поверь мне, серьезно, к чему это? Подожди пару лет, определись с желаниями и поступи туда, куда ты сама хочешь, а не куда заставляют родители. Куда ты так спешишь-то? Тем более, - мое лицо искривилось в пренебрежительно-сомнительной гримасе, - юрист? Этих юристов пруд пруди по всему миру. Ты правда хочешь учиться на юриста?
- Мне нравится юриспруденция, - робко бросила Люси.
- Но это не то, чему ты готова посвятить свою жизнь, разве нет?
Люси поникла головой и задумалась.
- Раз уж ты такая умная, почему сама учишься на политолога?
- Потому что в свое время, дорогая, не было человека, который объяснил бы мне, что к чему. Ко второму курсу ты проклянешь абсолютно всех, запомни мои слова.
Я оставила стакан на столе и обессиленно упала на диван.
- Вот ты любишь говорить мне о том, что не делать. А что мне тогда делать? Ты критикуешь мое решение, но не даешь никакой альтернативы.
- У тебя уже есть альтернатива, ты просто не хочешь ее принимать, потому что знаешь...
Я внезапно подскочила и выбежала во двор, где под навесом висело постиранное белье, собрала все второпях, забыв снять прищепки, и вновь забежала домой.
- Знаю что? – Переспросила Люси.
- Потому что знаешь, что твои возможности и условия тебе не позволят ее принять.
- Я не вижу противоречия.
- Здесь нет противоречия, - беззаботно бросила я, разбирая вещи в разные стопки, - просто если бы ты приняла эту альтернативу, возможно, тебе удалось бы подстроить возможности и условия под себя. Думаешь, я занимаюсь картинами, потому что того хотят Ив и Алик? Нет. Этого хочу я. Конечно, я не могу быть уверена, что у меня все получится. Но я, по крайней мере, буду пробовать, даже если они захотят и этого меня лишить.
Не получив никакого ответа, я поймала недовольный взгляд сестры, падающий на кучу белья, которую разбирала с присущей мне сноровкой.
- Когда ты начнешь называть их «мама» и «папа»? – Выпалила, наконец, Люси.
Я сжала скулы, чтобы не рассвирепеть и не накинуться на сестру как каждый раз, когда она задавала ей этот ненавистный вопрос. Единственное, что я не могла терпеть в характере своей сестры – так это недальновидную простоту, которая как ширма становилась между ней и миром и не позволяла рассудительно подходить к оценке вещей. Но что она могла поделать, если с самого детства ее сознание невольно помещали в рамки, которые теперь ограничивали силу ее мысли?
- Сомневаюсь, что этот день настанет, - выдохнув, ответила я и унесла первую стопку вещей в спальню родителей.
- Как ты можешь такое говорить? Они ведь нам жизнь подарили, Грейс.
- Жизнь?! – Воскликнула я, бросив вторую стопку вещей обратно на кресло. – А я просила эту жизнь?! Я просила вот эту вот обнищалую в конец жизнь?! – Я обвела руками заваленную ненужными вещами, игрушками и пивными бутылками гостиную, насквозь пропахшую сигаретным дымом, так что даже круглосуточно открытое окно не могло проветрить крошечное помещение.
- Ну знаешь, не все рождаются в богатых семьях, здесь ничего не поделаешь.
- О каком богатстве ты вообще говоришь? Знаешь что, Люси, ты никогда не интересовалась, почему я не прочищаю трубы в ванной каждый раз, когда они засоряются?
- Что? Почему ты сейчас это спрашиваешь?
- Хочу узнать, интересовалась ты этим или нет?
Люси, не способная найти нить между темой нашего разговора и моим вопросом, отложила книги в сторону и бросила на меня недоумевающий взгляд.
- Нет, - ответила она.
- А хочешь знать, почему я этого не делаю?
- Почему?
- Потому что не умею! Так вот если они не могли справиться со своими обязанностями и взять на себя банальную ответственность, то им не стоило браться за роль родителей. И деньги здесь совершенно не при чем!
На этом я вернулась к делам, совершенно спокойно, без излишней раздраженности, расставила вещи по местам и, бросив на часы безучастный взгляд, принялась наводить порядок в гостиной. Люси в то время покусывала нижнюю губу и изучала рисунок на заляпанном какой-то неизвестной субстанцией ковре. Прошло пару минут, когда она смогла разжевать услышанное и заметить мой силуэт, собирающий в углу комнаты мусор.
- Зачем ты это делаешь? – Спросила Люси.
- Они скоро вернутся, не хочу, чтобы это делала Ив.
Я все думала о том, стоит ли вообще наводить порядок. Спустя полчаса усердной работы, гостиная все еще выглядела как захолустная свалка, не говоря уже об остальных комнатах. Очищая один угол дома, я неизменно натыкалась на мусор в другом. Перемещая разбросанные по всем диванам, столам и стенам вещи в шкафы, комоды и кладовку, я находила их снова на прежнем месте. Это продолжалось беспрерывно, двигалось по злосчастному кругу, как любая моя мысль, не находящая опоры в пустом коридоре, которую качало из стороны в сторону, и я уже понятия не имела, в какой части света находилась и находилась ли где-то вообще. Ни в доме, ни в голове порядку было не ужиться. Но я не стала бы придавать значения даже метровому слою плесени, если бы Ив, в силу каких-то нелепых убеждений, заросших в ее голове с времен ее молодости, не бралась сбагривать эту свалку в кладовку в два часа ночи. Несмотря на всю неприязнь к своему положению, сострадание ко всем членам семьи не оставляло меня ни на минуту. Но сострадание это не было пропитано благими мыслями, даже самое поверхностное представление об этом сострадании опускалось ниже значения «ноль». Я принимала ее, как родинку под левым глазом или отсутствие ногтя на мизинце ноги, как что-то, что вызывало у меня несусветное раздражение, но что я не могла изменить.
- Хочешь, я тебе почитаю? – Протянула вдруг Люси, обогрев мою душу. Я каждый раз с таким упоением слушала ее записи, неимоверно гордясь и удивляясь выстроенному слогу.
- Конечно, - ответила я, оставив мусор и присев на диван.
Она немного порылась в своих многочисленных дневниках и, наконец, открыла нужную страницу. Выпрямила спину и вытянула лицо в неземном одухотворении.
- Нам часто говорят, что мы изменились. Причем замечают это с великим осуждением, словно мы сами к этому причастны. Люди имеют право на изменчивость. И как бы изолированно мы не жили, мы меняемся. Заприте себя в комнате с заколоченными окнами, вы все равно изменитесь. Вы не перестанете отпускать что-то старое из головы и заполнять ее новыми мыслями. Это неизменно (каламбур), априорно по своей сути, и здесь нет ничьей вины. «Изменчивость одна лишь неизменна», - говорил английский поэт Шелли (муж той, что создала Франкенштейна) и был прав. Ничто не вечно, все подлежит изменению. Даже лист бумаги, лежащий в музее под стеклом с годами изменит свой возраст. И вряд ли мы подойдем к нему с требованиями объяснить, почему это он постарел. Ну как?
- Мне нравится, что ты использовала отсылку.
- Правда?
- Да. Такое непринужденное добавление сразу вызывает какое-то доверие. Люси, я не хочу на тебя давить, честное слово, но я читала твои рассказы, и когда я говорю, что вижу в тебе признанного писателя, я вовсе не выдумываю.
- Это тяжело...
- Знаю.
- Я не просто писательство.
- Я поняла, солнце, ты про Ив и Алика. Именно поэтому этот выбор должен остаться за тобой. Они твои родители. И ты их очень сильно любишь, несмотря ни на что. Но в первую очередь надо думать о себе. В любом случае, - добавила я, поднявшись и забрав пакеты мусора, - я всегда на твоей стороне.
Выбросив последний мусорный пакет в контейнер, стоящий в конце квартала, я с облегчением вздохнула и провела не безынтересным взглядом пар.
Газ, который мы выдыхаем, конденсируется и превращается в микроскопические капли жидкости, которые теперь становятся видимыми. Кажется, физика именно так объясняет этот процесс. Если бы с нашим душевным состоянием работали законы физики, я была бы безмерно счастлива.
Я включила музыку в наушниках и, нехотя волоча прогибающиеся под усталостью ноги, направилась к дому. Воздух после непродолжительного дождя давил своей небрежной духотой. Ночной мрак, расстелившийся вокруг вызывал у меня какое-то смутное беспокойство. Но связано это было не с никтофобией или любым другим навязчивым страхом перед чем-то неизвестным, а наоборот с некой расположенностью к этой тьме.
Я всегда норовила взяться за какой-нибудь ночной пейзаж, но в утренние часы это практически невозможно было сделать. Скорее всего потому, что такие картины требовали особо настроя, чтобы удалось уместить в скудных черно-серо-коричневых цветах всю глубину моих чувств, пусть и негативных, пусть и тревожных, но все же чувств.
В такие моменты тишины, когда с виду я выглядела как сдержанный сгусток целомудрия, вопрос о поступлении в университет искусств не оставлял меня ни на минуту, донимая своими дотошными сомнения в успехе. Потом мое внимание переходило к навыкам, над которыми стоило усердно поработать. На возможности, которые каким-то нелепым образом поворачивались ко мне спиной. На время, ускользающее как песок сквозь раскрытую ладонь. На критерии поступления. Деньги. Работу. Художественную школу. Экзамены в университете. Семью. И наконец я размышляла о том, насколько правильно поступала, если в моих действиях, конечно, была какая-то правда. Все это клубилось в какую-то неясность и совершенно внезапно, в какой-то произвольный момент извергалось в виде слез. Знаете, когда вы идете по улице, лежите на диване, слушаете лекцию, смотритесь в зеркало в примерочной, и вдруг - какая-то мысль, какое-то слово, и вы уже вытираете мокрые от слез щеки, сами того не замечая, что именно с вами произошло.
Я остановилась посреди темной улицы, прислушалась к кричащим в наушниках словам британской группы Hurts, вздохнула и посмотрела в самый конец квартала, где стоял мой дом, перед которым уже толпились сестры с братом и Ив. Ждали, пока Люси откроет им дверь.
No love, no light, no end inside,
And I am looking for a miracle,
And I am looking for a miracle,
But I hope, I pray, and I will fight
Cause I am looking for a miracle
Cause I am looking for a miracle...
Мой плей-лист всегда выдавал песню самым ироничным образом. За это я, наверное, и любила смешивать порядок. Никогда не знаешь, что раздастся в ушах. А потом вдруг начинаешь подпевать, приятно вспоминая все, что происходило с тобой, когда ты впервые познакомилась с этой песней.
- Не нервничай, - сказал успокаивающе Кевин, появившись рядом под светом уличного фонаря, - это все музыка. Ты же знаешь себя, стоит послушать какую-нибудь особенную песню, как внутри все также по-особенному зашевелится, разве нет?
Я кивнула, проверила время на телефоне и пошла вперед. Время было уже за полночь, и я уже предугадывала, что зайду домой, меня свалят с ног крики детей, Ив даже не умудрится спросить, где я была, приготовит себе кофе, оправдываясь головной болью, и уйдет к себе в комнату.
Я с грохотом закрыла калитку, заперла ее на все замки и прошла в дом через заваленный металлоломом двор. Люси все еще разбиралась с экзаменационным материалом, Ева, разлегшись на диване, упиралась в голубой экран телефона, а самая младшая – Мия – сооружала какой-то замок из разбросанных снова игрушек. Ив стояла у плиты над туркой, младший братик волочился под ее ногами, играя с бубончиком на тапках. Бедный мальчик за два года умудрился поглотить столько микробов, сколько ни один взрослый человек за всю жизнь. При виде меня он мило обнажил свои крохотные зубки, неуклюже поднялся на ноги и побежал ко мне.
- Привет, малявка.
Я подняла его на руки и, взглянув на то, с каким безразличием Ив смотрела на закипающий кофе, вернулась обратно в гостиную, где, к удивлению, царила тишина, и оставила малыша возле Мии.
- Ева, - сказала я, - ты сделала уроки?
- Мне ничего не задали, - ответила та небрежно, не собираясь отрывать взгляд от телефона.
- Ева, - я выхватила у нее мобильный, выпрямила ее ноги и села рядом. Еве было почти тринадцать лет. Именно тот возраст, когда любое неосторожное слово, любой неосторожный пример со стороны мог самым отвратительнейшим образом сказаться не только на ее взгляде на жизнь, но и на всем образе жизни. В таком возрасте дети наиболее восприимчивы к тому, что их окружает. А ничего хорошего на тот момент ее не окружало, - мне звонила твоя учительница. Ты провалила последние три контрольные по математике.
Ева закатила глаза и тяжело вздохнула.
- И что? – Спросила она. – Будешь теперь ругать меня за это? Все равно не поможет. Я не понимаю эту чертову математику, фигня какая-то!
- Я не собираюсь тебя ругать, но ты могла хотя бы попросить помощи, если у тебя с ней проблемы.
- Я просила.
- Боже, Мия, убери это!
Мия пыталась скормить брату какой-то вялый зеленый лист, который она нашла среди кучи игрушек.
- Откуда ты это вообще нашла, малышка? Люси, последи пожалуйста за детьми, пока я разговариваю с Евой.
- Грейс, не сейчас, я занята, - промямлила та, не поднимая головы.
- Люси!
- Ладно...
- Ты не просила у меня помощи, - обратилась я к Еве, - я бы запомнила.
- Я не у тебя просила.
- А у кого тогда?
- У нее, - Ева кинула хмурый взгляд на дверной проем, в котором появилась Ив с кружкой кофе в руках и пачкой таблеток. В комнате наступила тишина, которую не прерывали до тех пор, пока ее призрачный силуэт не скрылся за дверью гостиной. Дети провели ее взглядом и снова вернулись к своим делам.
Я неслышно вздохнула и посмотрела на Еву, которая по одному моему взгляду поняла, о чем я собираюсь спросить.
- Она сказала, что не понимает ничего и не знает, как объяснить.
- Ясно. В следующий раз приходи ко мне либо к Люси.
- Да зачем?! Грейс, отстань от меня, пожалуйста. Это не поможет. Если учитель не может объяснить мне всю эту математику, то как вы сможете это сделать?
- Ева, я не собираюсь объяснять тебе всю математику. Я подготовлю тебя к этой чертовой контрольной, ты напишешь на тройку и все.
- А потом учитель будет смеяться надо мной и сравнить с вами, - с комом в горле начала та, имея в виду меня с Люси, - в кого ты такая пошла, Ева? Вон, я помню, какие твои сестры были способные, как хорошо они учились. Им, наверное, должно быть стыдно за тебя.
Я выкатила глаза, приоткрыв от удивления рот и даже на минуту не представляя, как такое можно говорить детям? Как вообще можно ругать детей за то, что они в чем-то допускают ошибки?
- Я не знала этого, - сказала я, - но мне абсолютно плевать, какие у тебя там оценки, ясно? Я не требую, чтобы ты знала математику на пять или еще какой-то предмет на пять. Если у тебя не получается, то это не говорит абсолютно ни о чем. Но я также не хочу, чтобы твоя учительница звонила мне и пыталась убедить меня в том, что ты на что-то не способна, окей? Ты способна. Не в математике, конечно, но способна. Поэтому если такое повторится снова, с ней буду говорить я, окей?
- Окей, - бросила Ева, не понимая, почему я вдруг повысила на нее голос, и, забрав телефон, ушла в комнату.
- А если папа узнает об этом? – Спросила Люси, убедившись, что Ева нас не услышит.
- Не узнает, не бойся. Давай сюда Марка, его нужно уложить. Ну все, все, хватит, малявка, не плачь, сейчас пойдем спать.
Попав ко мне на руки, малыш сразу же успокоился и устало прилег на грудь. Я стала качать его, глядя из окна в темный, мокрый сад.
Терпеть не могу эту чертову школу, думала я. Какие же там паршивые учителя. Зарывают в детях всякий энтузиазм. Сами не могут вызвать к своему предмету интерес, и сами ругают за плохие оценки. Когда люди поймут, что оценки - это не показатель знаний, и что каждый ребенок по-своему познает вещи, в этом мире идиотизма станет чуточку меньше.
- Люси, собирай все и уноси в комнату, Мия, иди ко мне, солнышко, пойдем спать.
Я отнесла малыша наверх, где Ив уже похрапывала под одеялом, уложила его в кроватку, поцеловала в холодный лобик и вышла, прикрыв за собой дверь.
В нашей комнате стояла кровать, два раскладных кресла, шкаф и крохотный столик. Люси осторожно легла в кровать, где уже спала Ева. Я уложила Мию в одно кресло, а сама приютилась во втором, прихватив с собой книгу Гёте «К теории цвета». Подсвечивая яркостью телефона, я жадно пролистывала страницы в надежде оттянуть момент сна, который уже норовил меня забрать. Единственное, что меня беспокоило – то, что я могу испортить себе зрение этими ночными чтениями. Да и вставать надо было уже через четыре часа, и я сомневалась, стоило ли вообще засыпать.
Мои мысли прервал грохот открывающихся ворот. Во двор заехала машина, кажется, задев железные бруски. Затем в доме раздались тяжелые шаги, которые, видимо, испугали Мию, и поэтому она прибежала ко мне.
- Что такое, Мия? Ко мне хочешь?
В свои пять лет девочка еще не умела разговаривать. Когда Мии исполнилось три года, то все, что она могла делать, - это объяснять свои желания на пальцах, родственники не в шутку забеспокоились, что она может вырасти немой. Я пыталась разобраться с этой проблемой, даже возила к врачу, но те ничего толком не могли сказать, лишь советовали записать девочку к логопеду и уделять ей больше внимания. Но ни первое, ни второе не было возможно в силу финансовых и моральных проблем.
Поэтому Мия просто закивала своей маленькой светлой головой, так что кудри разлетелись во все стороны, и полезла ко мне в объятия. К тому времени в прихожей раздалось бурчание их отца и с грохотом открылась дверь в гостиную.
- Где все?! – Закричал он на два этажа, повалившись на диван. Мия робко сжала мое руку и прижалась ко мне еще сильнее. – Не смейте меня будить утром!
Когда шум в гостиной утих, и все с облегчением отдались позднему сну, я никак не могла закрыть свои покрасневшие от усталости глаза. Прислушивалась и волновалась, как бы он не проснулся и не решил зайти к нам в комнату. Многие, точнее те, кто был знаком с нами, думали, что немота Мии связана с какими-то генетическими проблемами, которые сами толком не могли объяснить. Единственная я понимала, что причиной тому были страх и внутренние переживания сестры, которые однажды вселил в нее собственный отец. Случилось это в какой-то обычный день, когда он заявился к нам в комнату посреди ночи, пьяный в стельку. Разбросал все вещи из шкафа в поисках денег, разбудил всех детей и сломал ножку стола. Поскользнулся на чьей-то футболке, не смог сдержать координацию и повалился вниз. Кто бы смог тогда объяснить его недалекой голове, что это не Мия столкнула его, пытаясь побежать к Ив. Тогда он и пнул ее в живот от злости. Первые несколько дней никто в доме с ним не разговаривал. Потом все как-то вернулось на круги своя. Только иногда, замечая молчание Мии, дети вспоминали с каким ужасом провели ту ночь, а я до сих пор не могу выкинуть тот злосчастный день из головы. Вот и в ту ночь я не сомкнула глаз, чувствуя, как громко и неустанно билось сердце сестры.