День
Я любила своего брата, честное слово, по-настоящему любила. Никто, наверное, не испытывал таких искренних чувств к нему, как я. Но я до бешенства не могла терпеть причину, которая сподвигнула родить его. Это глупое оправдание, которым руководствовался Алик всякий раз, когда понимал, что денег может не хватить надолго, никоим образом не умещалось в моей голове. Положение, в которое он нас втянул, казалось мне самым абсурдным, постыдным и совершенно непонятным. Какой идиот вообще придумал понятие долга, морали и прочего дерьма, из-за которого люди живут как завербованные?!
Я думала об этом, проходя мимо автобусного депо, где собирались покурить водители, и надеясь, что, хотя бы в этот раз они не станут шутить свои вонючие и тупые шутки. Иначе я бросилась бы на них как с цепи сорванная, честное слово.
Мне кажется, это особого рода невроз – когда сам факт существования в этой семье оставляет в тебе психологическую травму, из-за которой твое бессознательное выдает симптомы в виде раздражительных нападений на чужих людей. Мне об этом говорила Люси. Не знаю даже, насколько это может быть правдой.
Все дело было в том, что такой опрометчивый, слепой поступок не принес ничего хорошего, на что вообще можно было надеяться. Денег на жизнь почти не оставалось, в рацион входила скудная, простая пища, одежду сестры донашивали за мной, лишь изредка позволяя купить себе что-то новое.
Алик, видимо, решил тогда кормить нас своим достоинством, черт бы его побрал! Заказы в кондитерской медленно сходили на нет, и мы должны были умереть с голоду.
Но больше всего в этой нелепой ситуации раздражало, а может даже, расстраивало то, что он и на секунду не подумал о семье, которую обещал защищать от любых невзгод. И от всего этого меня уже тошнило.
- Ты выпила таблетки? – Спросил Кевин, выскочив рядом.
- Черт! - Выкрикнула я. – Нет, конечно, забыла во всей этой суматохе.
Мои запачканные краской руки остались тяжело висеть на шее, и я добавила:
- Что теперь делать? Я не хочу возвращаться. Там наверняка Алик сидит на кухне, сразу же начнет говорить, какая я тупая.
- У тебя разве нет запасной пачки в сумке? Ты, кажется, вчера не вытаскивала ее.
- Точно.
Я уже говорила, что Кевин знал меня намного лучше, чем я сама. И это порой очень сильно выручало.
Я опустилась на тротуар, открыла огромную тряпичную сумку, в которой можно было уместить какого-нибудь животного, немного порылась на самом дне и вытащила, наконец, наполовину полную пачку таблеток. Запила все это дело водой, которую, к удивлению, никогда не забывала брать с собой, и теперь уже спокойно двинулась дальше.
Я молча завернула на широкую улицу, которая каждый раз поражала своим развороченным видом. Фасад домов просто уничтожал любую мысль о гармонии и эстетике – абсолютный хаос в сочетании цветов, материалов и форм. Складывалось впечатление, будто эти дома были построены из того, что успели нарыть в ближайшей свалке. Деревянный балкон, первый этаж из заплесневевшего кирпича, второй – не прикрытого гипсокартона, с пустыми щелями в некоторых местах, кровля состояла наполовину из черепицы, наполовину из дерева. Я порой сомневалась, были ли вообще под крышей стропила, или кровлю клали без особого беспокойства за будущую жизнь жителей. Слово «реконструкция» властям была не особо знакома. А если была, то касалась скорее центральных зданий, мимо которых им приходилось проезжать, а окраины и пригород, видимо, считались и без того отремонтированными и оснащенными районами города. Полные кретины, что сказать.
- Ну и зачем ты открыла эту тему с Ив? – спросил вдруг Кевин.
- Потому что я все еще хочу донести до нее банальные истины.
- Зачем? Ты можешь хотя бы себе объяснить, зачем ты это делаешь? Ты же видишь, что она не слышит твоих слов уже который год. Или ты надеешься, что к ней придет озарение, если начинать день с выяснения отношений?
- Меня все это злит, и я просто...
- И ты просто вымещаешь зло на ней, потому что она и есть источник твоих раздражений и нервных переживаний. Не нужно быть гением, чтобы заметить это. Ты такая наивная, Грейс, честное слово. Не понимаю, откуда в тебе это качество. Ты действительно думаешь, что можно заставить человека отказаться от своих взглядов какими-то пустыми обвинениями? Да он пока сам не изучит свои грабли, он никогда не перестанет на них наступать, понимаешь ты этого или нет? Пока человек сам не увидит и не признает свои ошибки, ты ему никогда и ничего не докажешь.
- А что бы ты посоветовал делать, а?
- Я бы посоветовал делать то, что ты и так делала каждый раз - не обращать ни на что внимания.
- Этот пассивный протест уже надоел, Кевин. Игнорирование - это не выход из ситуации. Сколько бы ты не игнорировал людей, они все равно будут напоминать о себе каждый божий день, пока, наконец-то, ты не обратишь на них внимание. Но они получают внимание и даже не ценят его. Разве люди не должны прислушиваться друг к другу?
- Грейс, она находится в депрессии третий год. Думаешь, она может слушать кого-нибудь помимо голосов в своей голове?
- Не я загнала ее в эту депрессию, так почему мне приходится с этим возиться?
- Ты предлагаешь бросить все на малыша? – Усмехнулся Кевин, отчего раздражение еще сильнее разрослось по воздуху.
Я вздохнула, скрестив руки на груди, а он вдруг выскочил передо мной, остановив на перекрестке, и посмотрел в мои мокрые глаза, лежащие под напряженным, наморщенным лбом.
- Что?
Он все молчал, облизнув высохшие губы, и только хотел открыть рот, как мимо на всех скоростях промчался грузовик с молочной продукцией, спешивший, видимо, в какой-нибудь продовольственный магазин.
- Знаешь, почему ничего не получается? - Спросил он, наконец, проведя машину сосредоточенным взглядом. – Потому что все, что ты делаешь, - это всего лишь переминаешь результат ошибки, которую уже не исправить. Ты можешь бесконечно долго размышлять о своем прошлом и о допущенных ошибках, но, во-первых, это не изменит ровным счетом ничего, а, во-вторых, ты будешь неправа. Ошибок не существует. Любое предпринятое тобой действие надо оценивать не с той позиции, в которой ты находишься сейчас, а с той, в которой была в момент принятия решения. И я уверена, что тогда этот выбор имел для мамы какой-то смысл и был единственно-верным, а значит и правильным. И спорить сейчас о последствиях бессмысленно.
- Я просто не хочу, чтобы это повторилось снова...
- Не надо, - прервал меня Кевин, - растрачивать себя на людей, которым все равно, Грейс.
- Нет ничего хуже безразличия, - сказала я то ли в упрек, то ли в поддержку.
- Вот именно. Тебе ли не знать?
На учебу я, конечно же, не пошла. Никто и не догадывался, что мне эта учеба не сдалась никоим образом. Никто моей жизнью и не интересовался, чтобы ненароком об этом догадаться. На полпути я села в автобус и поехала в художественную школу. Общий курс я уже давно прошла, а затем стала периодически посещать дополнительные занятия в мастерской, чтобы развиваться во всех направлениях и, конечно же, исправлять недочеты. Меня хлебом не корми, дай выслушать наставления преподавателя. Кстати говоря, занималась я у одного из самых лучших художников города. Это был высокий пожилой мужчина с поседевшей и облысевшей головой и бесконечно уморительными шутками о своей молодости. Я обожала слушать, как он на спор с женой переодевался в женщину и ходил по домам на новый год, или как она оставляла его голодным, если он не приносил домой два-три запланированных эскиза. Она, к слову, тоже преподавала в этой школе, и вместе они казались идеальной парой. Глядя на них, я желала с такой же пылкой страстью отдаться искусству, как два влюбленных старика, зарабатывающих копейки, но даже не думающих бросить свое дело. Мне казалось, что эти чудаки были единственными трезво мыслящими людьми в моем окружении.
Мастерская, в которой мы работали, была размером с крысиную нору. Парты располагались практически сплошными рядами, свет падал только с одной стороны, мольберты не помещались даже между партами и стеной, и все внутри казалось до того потрепанным и использованным, что в вечернее время это место могло сойти за кладовку, нежели мастерскую художников. Администрация не очень-то и хотела жаловать деньги на расширение, ведь мы платили за занятия совершенно символическую сумму, а их такой расклад событий не устраивал. Паршивые скряги.
Но никто и никогда, к удивлению, не жаловался. Заляпанные красками стулья, столы и пол, пожелтевшие гипсовые бюсты, потрескавшиеся кувшины и облупленные фрукты для натюрмортов все же были лучше, чем ничего. Это и проверяло художников на вшивость, скажем так.
Однако скромность помещения порой обязывала меня терпеть надоедливую навязчивость остальных учеников. Вот, например, в тот день какой-то парень, имя которого меня не интересовало, да и он сам не вызывал никакого желания открыть диалог, спросил меня, когда я поправляла контуры работы мякишем хлеба:
- Это что ангел?
- Да, - ответила я, не повернувшись.
- Страшный такой.
- Что, прости?
Я просто терпеть не могла, когда судили незаконченную работу. Какие вообще должны были быть мотивы лезть в чужую работу и критиковать ее, когда свой лист пустовал как чистое небо. Небо и то окрашено в голубой. Да и парень этот вывел меня из себя своей показной напыщенностью, и я практически была готова стукнуть его чем-нибудь тяжелым и острым.
- Я еще не закончила, к твоему сведению, - добавила я спокойно, убедившись, что такие люди не стоят моего внимания.
- Он очень черный. На фотографии он совсем другой, - продолжал он.
- Ты так думаешь, потому что никогда не рисовал пастелью.
На самом деле ему просто не хватало мозгов понять, что я рисовала на черной бумаге, поэтому хочешь-не хочешь, ангел вышел бы темнее, чем на фотографии.
Услышав наш разговор, преподаватель поспешил прийти ко мне на помощь. Он всегда говорил, что любит меня по одной элементарной причине – я молчу и занимаюсь делом. Мы с ним работали вместе вот уже третий год, поэтому никого ближе мне пока не удалось найти.
- Хорошо, Грейс, добавь немного света на лбу и хорошо. Эх, - вздохнул он, присев рядом, - это все от пастели. Многое от нее зависит.
Кажется, от нас вообще ничего не зависит, подумала я.
- Но я уверен, - продолжил он, еле как расхаживая между парт, - когда-нибудь ваши картины будут висеть в Лувре, Эрмитаже, а обо мне будут слагать легенды, как об учителе великих художников. Главное – пишите! И ты, Грейс, - обратился он ко мне, легонько схватив за плечи, - пиши, главное – пиши! Одна великая работа может стоять тысячи попыток! Искусство - это, в первую очередь, самореализация. Пока вы не отдадите себя всего своему делу, будут только попытки, и никакого результата.
Он произнес это торжественно, манерно, горделиво, словно в эту самую секунду пытался внушить нам веру в себя, заполнить мотивацией и бросить в самую пучину мира искусства.
- Вот ты, Грейс, ты закончила море? Покажи мне.
Я послушно вытащила из сумки лист бумаги размера А3 и положила на стол. Преподаватель долго и внимательно всматривался в картину.
- Здесь что-то не так.
- В каком смысле? – Робко спросила я.
- Смотри, видишь, - он указал на середину, - здесь оно такое мрачное, как будто ты утопила кого-то, а у берега оно крайне спокойное, хоть у тебя и бушуют волны на заднем фоне.
Я не нашла ничего, чтобы ответить.
- Послушай, Грейс, это неправильно. Я смотрю на картину и вижу огромное количество сомнений. Ты как будто пишешь, пишешь и в какой-то момент сомневаешься, правильно ли? Здесь сразу и замечается все. Ты слишком зажата, моя девочка, не надо. Не закрывайся. Поймай эмоцию и пиши ее, пока не допишешь. А потом и суди, правильно ли это. Если нет, начни заново. Но это никуда не годится.
Он взглянул на мое напряженное, задумчивое выражение лица и, убедившись, что мне нечего сказать, встал. Напоследок он объявил о том, что школа организует поездку в Италию для ознакомления с культурным достоянием страны.
- Прогуляемся по галереям, музеям, посетим несколько городов. Италия, дорогие мои, живопись, Эпоха Возрождения! Что еще нужно для счастья-то? Но поездка будет осуществляться за ваш счет, потому что у школы нет таких средств. Это будет стоить около 2000-2500 долларов. Сообщите мне свое решение до конца месяца, чтобы оформить документы и прочую ерунду. А теперь живо за работу!
Выжатая после трех часов письма, я отправилась на работу – во все тот же продовольственный магазин дяди.
- Боже, Грейс, во что ты вырядилась? – Этим вопросом встретила меня кузина.
К двадцати семи годам она осталась все такой же маленькой, хрупкой девушкой с огромным, жирным, непереносимым эго и самомнением, которые ни в какие ворота не упирались и которые она так жадно демонстрировала на отношении к окружающим.
- Не могла что-нибудь поприличнее надеть?
Я знаю, что в просторах социальных сетей и социальных групп ходит огромное количество язвительных шуток о людях маленького роста. «Комплекс Наполеона», например, и остальная психологическая ерунда, находящая в нас какие-то типичные патологии. Когда мое сознание еще не было отделено от общественного, мне казалось, что шутки о других людях придумывают те, кто с ними сталкивался, но за рамки безобидной выдуманной истории ничего не выходит. Затем я начала замечать, что каждую шутку кто-нибудь да поддерживает. А если шутка понятна двум и более (незнакомым) людям, то вот вам моя теория – это и не шутка вовсе, это чертова характерная черта нашего общества. Проводи здесь эксперименты – не проводи, но если два человека с разных концов мира понимают друг друга, как никто другой, то обязательно найдется третий – между ними, а затем четвертый, пятый, сотый, тысячный и далее. Если не это «тонко» намекает на общность нашей природы, то я уж тогда не знаю, что.
Короче говоря, я думаю, вы поняли, что моя кузина имела, болела, страдала, практиковала и развивала «Комплекс Наполеона». Это заметил бы даже слепой.
- Какая разница, в чем я? Главное, что я здесь.
- Ты одеваешься как ненормальная, честно.
Я стояла в широких темно-коричневых штанах, свободной молочного цвета рубашке и ботинках на толстой подошве – единственное, в чем мне было по-настоящему удобно и от чего я не отказалась бы даже под дулом пистолета.
- Одежда – это последнее, что меня беспокоит.
- Ты просто ничего не понимаешь. Люди судят о тебе по одежде. Вы сейчас все так помешались на мозгах, что не успеваете следить за своим внешним видом.
- Кто «вы»?
- Вы, - повторила она, скинув рукой в сторону и, по-видимому, имея в виду людей, - современное поколение. Книги читаете постоянно, одеваетесь не пойми, во что. Как будто нарыли что-то в шкафу и сразу вышли на улицу, даже в зеркало не посмотрели.
- А причем тут вообще книги?
- А при том, что в книгах ваших написана всякая ерунда о свободе слова и мысли. «Делай, что хочешь», «думай, как хочешь» и прочее. Вот вы так и делаете.
- Разве это плохо?
- Конечно, плохо. Вы же не одни живете. Вокруг вас люди есть. Вспомните об этих людях сперва. Что они о вас подумают?
- Степень твоей зависимости от общественного мнения переходит все грани разумного.
- Грейс, ты ведь не самая умная, правда? Прекращай так со мной разговаривать.
Она всегда злилась, стоило мне использовать слова, которые казались чуть сложнее примитивных. Для нее это был сущий кошмар – ответить не хуже сказанного и не ударить в грязь лицом, в то время, как словарный запас ее мог уместиться в обычную школьную тетрадь.
- Да и вообще, я не завишу, зависю, завиш... мне все равно на общественное мнение. Я просто не хочу, чтобы обо мне думали, как о каком-нибудь бомже.
- Почему о тебе должны так думать?
- Потому что моя сестра ходит как бомж. Даже стыдно называть тебя сестрой.
- Ну тогда не называй.
- Так, все, больше не приходи в таком виде, - бросила она небрежно и скользнула мимо меня, чуть не задев плечом, но вовремя откинула его назад, видимо, чтобы бомж не испачкал ее модную кофту.
- Ты же не можешь запретить мне носить одежду, которая мне нравится?
- Конечно, могу, - ответила она, обернувшись на полпути к выходу, - я твой начальник, если не забыла.
- Да это же просто самовыражение. Ты же не серьезно?
- Это самовыражение мозолит мне глаза, еще спасибо скажешь, что я тебя в порядок привожу, - она обвела меня презрительным взглядом, томившим за собой особого рода радость – ту, которая появляется при осознании своего превосходства, - список дел на столе в кабинете, я поеду обедать, сейчас двенадцать, напиши мне, когда будешь уходить. Сегодня на приходе напитки, придется потрудиться. Пока.
Я тяжело вздохнула, представляя горы коробок, которые предстояло разобрать, и нехотя поплелась в кабинет за списком. Но больше всего меня расстроила моя кузина. До сих пор не могу понять, как устроено сознание людей, убежденных, что о других нужно беспокоиться больше, чем о самом себе. Или тех, кто считает приверженность к массе каким-то особым преимуществом. Я на самом деле проникалась жалостью к ней, ибо кроме собственного мнения для нее не существовало больше никакой правды. Она всерьез могла ошибаться и убежденно принимать свою ошибку за единственно верную мысль. Не была способна даже заглянуть за узкую ширму своего кругозора и оставалась в рамках недоразвитой мысли вот уже двадцать семь лет. Люси считает, что это последствия капризного воспитания. Мне кажется, виной всему – избыток денег и новые друзья-подлизы. В любом случае, к таким людям невозможно испытывать злость, только жалость, причем в самом ее жалком проявлении.
- Мам, ну отстань, прошу тебя, на улице середина мая, в кабинете даже кондиционер работает, ну мам, честное слово, хорошо, хорошо, я тебя понял, все, пришла директор, мне пора, люблю, пока, пока, пока мам.
Этот монолог раздавался по кабинету от программиста – еще одного узника нашей продовольственной тюрьмы. Он раскачивался на стуле, подперев лицо рукой и раздраженно сморщив лоб. Заметив меня, он по-детски засмущался, спрятал телефон в карман, поздоровался и снова принялся за работу – искать и налаживать проблемы, обновлять программное обеспечение и прочее, прочее, прочее, что было связано с чуждым мне миром компьютерных технологий.
Я бы, наверное, упустила эту сцену из рассказа, если бы так сильно не любила программиста. Я за всю свою жизнь не встречала ни одного такого же воспитанного, галантного и интеллигентного мужчину, и хочу, чтобы вы знали о его существовании. Ему было чуть больше тридцати, но выглядел он всегда на двадцать. Ухаживать за собой ему не стоило труда, словно слово «вкус» было прописано в его качествах еще задолго до рождения, одет был всегда до ниточки, туфли блестели даже в самый дождливый день, парфюм оставлял приятные нотки надолго после его ухода. Никогда не забывал положить в карман манеры и практически всегда держал грациозную осанку, выпирая грудь и приподнимая острый подбородок. В руках висел темно-коричневый кожаный портфель, а в сердце томилось крохотное пятно от заживающей неразделенной любви. Осталось добавить, что жил он с мамой, держал дома трех британских вислоухих котов и обновлял свою страничку на сайте знакомств каждые двадцать две минуты. Я словно описала начало романтической драмы, честное слово. Но на самом деле так все и выглядело в моих глазах.
- Мама спрашивает, надел ли ты теплые носки? – Спросила я, орудуя на столе кузины в поисках списка, чтобы как-то разгрузить засевшую после моего появления тишину.
- Ох, Грейс, - он откинулся на спинку стула и развернулся ко мне, чтобы я могла вдоволь насладиться его отчаявшимся лицом, - ситуация перестает нести в себе хоть какой-то позитивный аспект. Вчера вечером у меня поднялась температура, буквально на полградуса, так она до самой ночи сторожила телефон, пытаясь уличить минутку и вызвать скорую помощь на случай, если мне придется плохо справляться во сне. Думаю, она расстроится, если я расскажу ей, что сижу в кабинете без шарфа. А ведь она действительно доверяет мне. Но не могу же я сидеть здесь в шарфе? Это ведь против всех правил рабочего дресс-кода. Я не могу позволить себе такую вольность, даже если такой опрометчивый поступок будет стоить мне здоровья и спокойствия мамы. Как ведь тяжело в этой жизни научиться находить золотую середину. Да что уж там, практически невозможно! На самом деле, этот протест – своего рода...
И он говорил, говорил и говорил о своих душераздирающих переживаниях все время, пока я находилась в кабинете. Болтливость была единственным его недостатком, и, как вы могли понять, я не особо вслушивалась в эту торопливую разволнованную речь. Особенно, когда мои попытки найти список дел безрезультатно увеличивались.
- Что ты думаешь, Грейс? Мне требуется мнение со стороны незаинтересованного лица.
- Эм, я думаю, тебе не стоит говорить маме, она, должно быть, расстроится.
- Но не будет ли это считаться ложью с моей стороны?
- Конечно, нет. Порой вещи существуют только в виде лжи, и это абсолютно естественно. Мамы чувствуют нашу боль в сто раз сильней и поэтому переживают за нас в сто раз сильней. Что бы ты там ей не говорил.
- Ты так думаешь?
- Наверное, не знаю, так многие мои знакомые думают. Тем более ты ведь не болеешь? Так и маме твоей не стоит знать никаких остальных подробностей. Так лучше, поверь. Скажи пожалуйста, ты не видел случайно, куда кузина положила список дел?
- Кажется, она никуда его не клала, она приклеила бумажку на монитор.
На компьютере действительно висела крохотная бумажка едко-розового цвета. Удивительно, что я не сразу ее заметила.
- Спасибо, - сказала я.
- Обращайся, - ответил он и развернулся к ноутбуку.
Наши отношения нельзя было назвать близкими и теплыми. Мы периодически обедали вместе, обсуждали новейшие разработки различных научных лабораторий и, как настоящая команда, пытались противостоять авторитаризму кузины, что у нас плохо получалось. Но мы не сдавались, подбадривали друг и друга и шли составлять очередную кампанию. Без него, наверное, было бы весьма тяжело переносить эту гниющую обстановку.