Убей своих родителей

Помню, когда я впервые задумалась о самоубийстве, мне было всего шестнадцать лет. Пожалуй, самый удачный возраст, чтобы покончить с собой. В случае неудачи можно смело обвинить во всем юношеский максимализм, записаться на прием к психотерапевту и раз в неделю делать вид, будто совершила глубочайшую и непростительную ошибку, а теперь лишь каешься и пытаешься найти свой истинный путь. Все это, конечно, для того, чтобы ненароком не пробудить в наивном сознании родителей мыслей о помешательстве и не залечь на жесткую койку палаты психбольницы рядом с настоящими психами вроде Билли Миллигана или какой-нибудь неудачной копии Чиполино.
Короче говоря, настроена я была решительно. Проснулась утром задолго до рассвета и поняла, что именно этим я сегодня и займусь. И все вокруг, начиная влажной потной подушкой, заваленной комнаты, двумя храпящими сестрами на соседних кроватях, заканчивая въевшимся в стены запахом сигарет и собственным отражением в треснувшем зеркале ванны, - все это как будто шептало, что настал именно тот день.
С тех пор прошло пять лет. Мысли о самоубийстве плавно сошли на нет, оставив после себя всего лишь горькое послевкусие, нотки которого раскрываются теперь не так часто. Можете выявить степень моей ответственности, посчитав количество дней между последней попыткой самоубийства и сожалением о нерешительности. Это вас займет настолько, что вы невзначай придумаете несусветную кучу причин, по которым такие зрелые мысли посещали мою голову в шестнадцать лет. Но результата вы вряд ли достигнете, потому что не догадываетесь, что сами можете являться этой самой причиной. Как же это актуально, неправда ли? Мы ведь любим искать вину во всем, кроме самих себя. Так что первая причина – я сама. Во всем, что бы ни было, я - первая и, скорее всего, единственная причина.
Ив за это время успела родить Мию и Марка, и я стала носить гордое звание «первой из пятерых недоношенных, по словам Алика, спиногрызов». К тому времени я смогла, наконец-то, составить полную картину об этих чудесных людях. Если раньше мое наивное детское сознание еще не приспособилось читать людей, то к двадцати годам я только этим и занималась.
Алик в свои сорок один год являлся представителем группы консервативных ретроградов, критикующих мир в старом изношенном кресле с бутылкой пива в руках и сигаретой между костлявых пальцев. Курил он так много, что дым порой заполнял весь дом, не оставляя ни капли свежего воздуха, а пил, казалось, чаще, чем дышал. Пил он в основном светлое пиво, но этого было достаточно, чтобы потерять рассудок и чувства стыда. Ему это, на самом деле, нравилось – выходить за рамки закрепленных в детстве установок. Однажды он зашел в магазин и попросил пачку «гангрены» и «сердечной недостаточности», держа в руках бутылку и даже не подозревая, насколько иронично прозвучала его попытка бросить саркастическую шутку. Его смутное представление о семье привело к тому, что он завел четверых нежеланных детей в связи с одним единственным резном – родить, наконец, сына и получить всегородское признание. Жизненная цель его была достигнута, но кто бы мог подумать, что любовь к такому чудесному существу может утихнуть через пару дней после выписки из больницы и торжественного празднования «победы». Как видите, образ его не навевал ни на какие позитивные мысли, а наоборот составлял в моем недетском для того времени сознании трагический отпечаток представления о кретинизме.
Что касается Ив, то из прежней нервной, наполненной презрением к нам женщины она превратилась в безучастную, тихую домохозяйку с еще твердым своеволием и безразличием ко всему, что выходило за пределы ее сознания и тела. Она мне напоминала горничную, которая необдуманно вылизывала чистый пол, потом вдруг приходила к мысли, что ее рабочий день давно уже подошел к концу, бросала все под ноги и уходила спать. Любимое хобби таких людей – заваривание и распитие кофе. Возьмите кого угодно, кто о собственных идеях беспокоится больше, чем о самой жизни. Поднимаясь с кровати, они машинально волокут свое сонное тело на кухню, разбирая в голове накопившийся сумбурный поток мыслей, заваривают горький кофе, добавляют немного молока или сливок, чтобы сбить горечь и пьют его в гордом одиночестве у крохотного продувающего окна, задвинутого пожелтевшим тюлем или запутанными жалюзи. Она делала тоже самое, с нескрываемой неприязнью дожидаясь пробуждения мужа, который после третьей дочери стал видеть в ней лишь объект обвинений в неспособности родить «наследника» их почетного рода, словно это зависело только от нее самой. Мне бы тоже стало грустно от нескончаемого гнета со стороны. Я бы, возможно, впала в депрессию, или села бы за убийство.
За двадцать с лишним лет жизни рядом с ними, я поняла, что они совершенно не подходили друг другу. Какими нелепыми должны были быть обстоятельства, которые свели их в одну семью, но я уверена, что произошло это совершенно случайно. Под дозой алкоголя или наркотиков, которые в период их молодости фигурировали в качестве закуски к столу. Когда звукосниматель нежно отъезжал в сторону, оставляя виниловую пластинку шипеть на фоне, и вечеринка превращалась в оргию, такие одиночки, как Ив и Алик находили друг друга из разных углов комнаты, отдавались волне недалеких диалогов, окруженные целующимися парочками, и уже убежденно видели друг в друге потерянную частичку души, поднесенную самой судьбой в однокомнатную студенческую квартиру. В преддверии нового года сила волшебства усиливалась в разы, и к сентябрю на свет появлялся еще один крохотный комок человеческих органов и чувств.
Что касается меня, думаю, было бы слишком нагло описывать саму себя, поэтому я, пожалуй, выражусь словами Люси, не на шутку пробующей себя на литературном поприще: «На свой день рождения она чистила зубы больше десяти минут, совсем как застрявшая на одной функции машина. Оставалось лишь облить ее водой, выпустить пар и смело нести на свалку под траурный марш дождя. Дождь она, к слову, терпеть не могла. Она вообще не могла терпеть что-то прозаичное и пустое, обыденное как ясный день. Ей подавай небесное мороженое, старую потрепанную книгу, морозный август, какой-нибудь соленый апельсин, ручную ворону и не опьяняющее вино. Быть может тогда на ее лице и можно было бы разглядеть смутное подобие улыбки. Только тогда. В остальных случаях от ее томного, тяжелого взгляда пробирала дрожь, как если бы она грозилась вцепиться в тебя и выпотрошить всю твою посредственную радость. Истинным наслаждением она считала само наслаждение, получаемое по мере удовлетворения своих далеко не однозначных потребностей. Причиной тому, как думала сама Грейс, послужила благородная голубая кровь, которая вовсе не текла в ее жилах, но идею о которой Грейс умело развивала в своих мыслях. Само желание хоть на миг постигнуть жизнь богемы 19 века, быть может, делало из нее такого изысканного эстета.»
Я думаю, получилось весьма эксцентрично, ведь я вовсе не считаю себя эстетом. Кто такой эстет, если красота субъективна?
Я задумывалась об этом каждый раз, отвлекшись на минуту от своей картины, к которой приступала в самый ранний час в свете утренних лучей. Я была уверена, что, лишая себя сна, была на шаг ближе к тем гениям, которые прославили да Винчи, Ван Гога, Микеланджело, Рембрандта, Репина, Фриду, Айвазовского и многих других, изменивших поверхностное представление о мире.
Вот и одним майским утром я думала о том же, выводя мягкие линии волн и безнадежно пытаясь разглядеть в картине себя. Представляла, как окажусь в объятиях океана в самый штормовой день. Как мои золотистые волосы превратятся в единственное светлое пятно во мраке непогоды. Как темная гладь воды поглотит в себя мое крохотное, слабое тело, и зеленые глаза проведут последний луч света, опускаясь тяжело на дно.
Да уж, думать о смерти у меня получалось.
- Твои мысли о самоубийстве забавляют меня каждый раз как впервые...
За спиной раздалась дружелюбная усмешка и передо мной выскочил Кевин. Ох, Кевин... На вид он выглядел не больше семи лет, но отчаянный взгляд и внутренние отпечатки потухшего энтузиазма добавляли лишние два десятка. До чего непосредственны порой бывают люди, подумала я тогда.
- Не слишком ли рано для них? Подожди хотя бы до обеда, - произнес он своими высохшими губами, покрытыми практически кровавыми трещинами, - надо ведь соблюдать какие-нибудь нормы, что за произвол творится вокруг?
- Не знаю, говорила я тебе или нет, но ты обладаешь одной очень удивительной чертой, перенимание которой до сих пор составляет для меня немало труда.
- Какой же?
- Цинизм, Кевин, цинизм.
По саду пронесся сладкий смешок и растворился в гуще зелени, как испаряется предрассветный туман, оставляя за собой легкую влагу. Легкость... Вот с чем ассоциировался у меня Кевин, который всегда так по-детски смеялся над взрослыми шутками, словно понимал всю их глубину.
- Мне всегда казалось, что именно эта черта создавала между нами какую-то напряженность.
- Она и сейчас создает. Но если говорить о ней, как о способе выживания, то, я думаю, сгодится.
- Ну же, Грейс, улыбнись хотя бы на пару минут, - вымолил он, опершись о ствол дерева, - с тебя не убудет, но, возможно, принесет тебе какую-то расслабленность. Твое напряжение сбивает с толку. Ученые доказали, что настроение, с которым ты встречаешь утро, в 95% случаев остается на весь остаток дня...
- Если бы я хотела кого-нибудь порадовать, я бы улыбнулась. А так как мне некого радовать, то и улыбаться тоже незачем. Для самой себя я в полном порядке, чувствую себя прекрасно и с хмурым лицом.
- Ты становишься старше, - как-то не совсем грустно, но с приунывшими нотками заметил он.
- К сожалению, ничего не могу поделать. Это предопределено природой.
- Как и все в нашей жизни.
- Подался в фаталисты?
- Открываю для себя новые миры. Целая вечность впереди, нечем больше заняться. Да и вообще, я думаю, будь у человека вечность, он бы предавал свои ценности как мог, меняясь каждые десять лет.
- К чему это?
- Не знаю, возможно мне хотелось сказать, что все дело во времени. Когда мы осознаем скоротечность и близкий исход, жизнь приобретает какой-то другой смысл, не замечала? Мы как будто перестаем ею наслаждаться. Она становится чем-то вроде уходящего поезда, на который мы пытаемся попасть всеми имеющимися силами, не зная пункта прибытия, номера вагона, места, и даже не имея билетов. Опустив руки, мы возвращаемся в зал ожидания и обвиняем себя, в том, что проглядели свой поезд, а потом слышим, как диспетчер объявляет об отправлении другого поезда – и теперь мы бежим за ним, в то время как наш – нужный поезд – должен прибыть только через полчаса.
- Ты намекаешь...
- Да, я намека на то, что будь у тебя вечность, ты бы не бралась за работу в такую рань.
- Но, как видишь, я не могу растянуть свою жизнь в вечность. Я нахожусь во временных рамках, которые необходимо соблюдать. Не я это внедряла, и не мне с этим спорить.
- Почему бунт, который разворачивает у тебя в душе, не способен вытечь в реальность?
- Потому что в душе он всегда побеждает, а в реальности он потерпит позорное поражение.
- Только потому, что твои требования отличаются от общественных, твой внутренний бунт не обязательно должен претендовать на поражение. Ты всегда можешь одержать маленькую победу.
- Локального характера?
- Да, поддержку можно найти даже будучи затворником.
- Среди затворников, - усмехнулась я, отложив кисти на палитру.
- А если серьезно, ты ни разу не хотела просто выключить все будильники и отоспаться до самого полудня? Понежиться в постели, принять теплый душ, смотреть, как медленно варится кофе, сесть за полотно и неторопливо создавать эскиз. А не подниматься до рассвета, второпях расставлять инструменты и пытаться закрасить утопленника в центре океана.
Я тяжело вздохнула и впервые за долгое время разговора оторвала взгляд от картины и опустила на колени заляпанные краской руки. Мое тело словно бы залилось напряженной усталостью, и с нескрываемым раздражением я сказала:
- Если я отосплюсь сейчас, придется не высыпаться всю оставшуюся жизнь.
Он как-то понимающе кивнул, но не согласился, ибо никто как он не умел отстаивать свою позицию, всегда точную и всегда неопровержимую.
- Не думай, что все однозначно, Грейс. Завтра тебя может не стать, и никому уже не будет интересно, высыпалась ты или нет.
Я робко помялась на стуле, хоть и готовилась вступить в спор. Но, услышав в доме шум, вмиг собрала все принадлежности, оставив только мольберт, и нехотя поплелась домой. У калитки, ведущий во внутренний двор, я развернулась к Кевину и с сожалением сказала:
- Твоя теория об уходящем поезде - полный бред, Кевин. Она не учитывает одного важного условия - человек, которому помогут купить билет и найти свой поезд, за чужим никогда бежать не будет.
Кухня, откуда доносился грохот, выглядела как неразобранный склад. Избыток посуды, которая магическим образом увеличивалась с каждым новым ребенком, уже не умещалась в шкафах и просто складывалась в горку прямо на столе. Два холодильника (как бы бодро это не звучало) были почти пусты, а дверцы шкафов свисали как литья на ветвях. Одно было полно всегда – плита, нагромождённая сковородками и кастрюлями еды на семерых членов семьи. Пространства почти не было: кухонная мебель, стол, окно. И если приглядеться и сосредоточиться на мельчайших деталях этой кухни, можно было заметить на шкафах мои изрисованные полотна. Единственное место, где я могла их хранить. Единственное место, куда не дотягивались жадные руки обывателя.
Я молча поздоровалась с Ив, рыщущей по всем полкам в поисках новой пачки кофе, потому что старая еще со вчерашнего дня была пуста. Высокая темноволосая голубоглазая женщина тридцати девяти лет. Выглядела она жутко пристойно для своего возраста и положения. В ней, казалось, все было устроено как нельзя лучше для матери пятерых детей. Идеальная (по нашим канонам) фигура, статный вид. И только лицо, покрытое морщинами, впалые скулы и тяжелый, потускневший взгляд, устало и печально разглядывающий тебя, говорили, нет, кричали об истинном положении вещей.
- Где же этот кофе? Я кажется видела вчера полную пачку, не могла же она испариться? Черт подери, не успеешь оглянуться, как все вокруг пропадает. Черная дыра какая-то, а не дом.
Я к тому времени наполнила стоящую на плите турку водой и высыпала пару ложек кофе из пачки, лежащей у холодильника. Увидев это, Ив, тяжело вздохнула и села за стол.
- Я с этим ребенком скоро голову потеряю, - сказала она, имея в виду моего брата, крики которого уже не на шутку доносились из спальни.
- Не надо было тогда рожать, - безразлично бросила я, - сама все знала.
- Не начинай, Грейс. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты так говоришь. Ты ничего не понимаешь, вот и злишься без повода.
- Неужели? И что же я не понимаю?
Она махнула рукой, не желая вдаваться в подробности, и, подойдя к плите, задумчиво склонила голову над туркой. Мы проходили это уже бесчисленное количество раз. У вас было такое, что вы разговариваете с человек об одном и том же в течение нескольких лет, но не можете никак прийти к какому-нибудь общему выводу? Такая, знаете, неспособность достучаться до сознания собеседника - не то, чтобы навязать свое мнение, а всего лишь остаться услышанным? То ли она не была готова принять мою правду, то ли действительно не понимала смысла моих слов. У меня все же оставалась надежда, что она хотя бы пыталась серьезно подойти ко все пройденным диалогам. Однако эта надежда угасала, с каждым разом становясь все меньше и меньше, и я практически была готова опустить руки в этой бессмысленной борьбе за объективность.
- Ты же знаешь, - начала она, опершись о столешницу, - мы с твоим отцом всегда хотели сына, и мы счастливы, что он есть, просто... просто это дается нам немного тяжелее, чем мы ожидали.
О счастье она всегда говорила с особой неуверенностью в глазах.
- Зачем?
- Ну как зачем? Ты такие глупые вопросы задаешь, честное слово, такое чувство, что тебе вовсе не двадцать лет.
Она скрестила руки на груди, и ее сонный взгляд упал на холодный, пыльный кафель. О чем она тогда думала? Явно не о нашем разговоре.
- Иди повесь одежду, она еще в машинке, я вчера не успела. За кофе я сама посмотрю.
- Я уже все повесила.
- Ты позавтракала?
- Да, - соврала я, потому что время завтрака предпочитала тратить на подготовку материалов для письма. И никто особо не вмешивался в то, что я ела и ела ли вообще. Не то, чтобы уровень доверия в моей семье переваливал через края, а скорее им просто-напросто было плевать, и поэтому они довольствовались такими односложными ответами. Мне в связи с этим тоже было плевать, поэтому в девяноста процентов случаев я просто кивала на любой их вопрос.
- Ты сегодня учишься?
- Сегодня вторник.
- Правда? Я думала, суббота. Работаешь?
- Да.
Она кивнула и, поймав краем уха шипение поднимающегося кофе, выключила плиту, налила напиток в кружку и с горечью в глазах взглянула на мои наручные часы.
- Надо бы остальным приготовить что-нибудь.
- Я все приготовлю, садись, пей свой кофе.
Я достала кастрюлю, насыпала вполовину овсяных хлопьев, залила водой и поставила вариться. Следом вытащила сковородку, обжарила с обеих сторон дюжину тонких ломтиков хлеба, обмазала часть плавленым сыром, положила помидоры, листик салата и накрыла вторым куском, остальные оставила для варенья. Черт возьми, неужели этот процесс проходил каждое утро? Представить сейчас не могу, как сильно мне тогда хотелось вылить эту кашу на голову Ив, которая осторожно втягивала горячий кофе и теребила в руке фантик от конфеты, наблюдая за трясущимися от ветра листьями гардении.
И все вокруг было до тошноты непринужденно и молчаливо. Как в каком-нибудь заводском департаменте, где каждый выполнял свою работу, и никто не смел лезть за станок своего коллеги.
- Надо заплатить за счета, у тебя же есть деньги?
- Перестань вытягивать из меня деньги, ты же знаешь, что я коплю их на учебу. Заплатишь в конце месяца.
- А так можно?
- Можно. Накрой на стол, не забудь выпить таблетки, только перед этим позавтракай, я после учебы на работу, буду поздно, до полудня никуда не уходи – сегодня проверка показателей, и, кстати, ты же помнишь...
Я хотела спросить, помнит ли она про мои вступительные экзамены в конце весны, но вовремя спохватилась и сдержала вопрос при себе. Ив не могла сохранить в голове время принятия антидепрессантов, которые вот уже который год мозолили ей глаза. Про мои экзамены она не вспомнила бы, даже если бы я установила эту запись на повтор и встроила ей в сознание. Она по-детски объясняла провалы в памяти побочным эффектом лекарств, а мне каждый раз хотелось расхохотаться ей в лицо. Лучше бы она прямо и без всяких паршивых обиняков заявляла: «Мне плевать! Плевать на все, что вы говорите, поэтому я даже не буду стараться это запоминать!»
Услышав из гостиной шум поднимающегося с дивана Алика, я второпях выбежала в сад, забрала мольберт и, убедившись, что он к тому времени успел добраться до ванной, занесла его наверх в комнату.
Алика трудно было не разозлить. Помимо пива и сигарет, этот человек содержал в себе бесчисленное множество раздражителей, которые срабатывали ежесекундно с того момента, как он тяжело поднимал свои старые веки и встречал новый день. Одним из таких раздражителей было непосредственно мое «хобби». Он до самой глубины своего захолустного, прогнившего злобой сердца не мог терпеть все эти «детские забавы, рисунки», всю эту «ерунду, которую я называла искусством, особенно пропахшие льняным маслом тряпки и заляпанный пол в гостиной». И каждый раз, когда перед его глазами появлялся мольберт, который он в силу ограниченности своей лексики называл «чертовым куском дерева», он не упускал возможности стукнуть по нему своим грязным ботинком.
- Ты могла бы заняться чем-то полезным, найди себе нормальную работу, помешалась на своих картинах как сумасшедшая, - говорил он мне каждый раз, когда напивался и заставал меня в гостиной за работой. - Твои картины нас не накормят на старости лет. И что это вообще за картины-то такие? Только зря деньги тратишь на краски. Это еще хорошо, что ты сама все покупаешь, просила бы у матери, я бы сразу все выбросил на свалку, благо она недалеко от нас.
Он-то от свалки и вправду недалеко ушел. Однако я была беспристрастна ко всем его выходкам. Впитывала как губка, возмещая свою обиду на сломанных кисточках, ободранных ногтях и искусанных пальцах. Этот человек не стоил и капли моего внимания. Он был одним из тех, кого я даже не пыталась переспорить. Даже сейчас, чтобы решиться объяснить ему примитивные истины, придется опуститься до такого же примитивного уровня мышления, как у приматов, хотя даже они будут способнее. Хотя, если уж честно, я была уверена, что его болтовня оставалась всего лишь болтовней, а не чем-то большим, и трогать мои вещи он не решился бы, если только под дулом пистолета ухитрился бы, хоть и не без удовольствия, сломать пару кистей.
- Люси, - обратилась я к младшей сестре, демонстративно собирая в сумку тетради, - идите завтракать, и после обязательно приберись на кухне.
- Ну почему я?
- Потому что, солнце, я ухожу, вставай.
Все эти утренние любезности давались мне с нескрываемой тяжестью. Усталость и недосып портили мне настроение еще до того, как я просыпалась, поэтому единственным страстным желанием в такие ранние часы было молчание. Мне, если честно, хотелось просто зашить себе рот и не произносить ни звука, но плохое настроение или еще какие-либо глупые причины не могли быть перенесены на общение с сестрами.
Я на самом деле терпеть не могу людей, которые, оправдываясь тяжестью дня, позволяют всяким паршивым грубостям вырываться из них не менее паршивого рта. Любое влияние на другого человека должно создавать соответствующего рода обязанности, иначе стоит запретить возможность контакта друг с другом во избежание побочных эффектов типа переживания, разочарования и всего негативного, что может оканчиваться и не оканчиваться на «вания».
- Я успею собраться в школу?
- Конечно, успеешь, Ева тебе поможет.
Люси тяжело поднялась с кровати и, потирая сонные глаза, вышла из комнаты.
- Ну что вы разорались тут?
Светлая макушка Евы мелькнула между одеялом и подушкой и также быстро скрылась обратно.
- Ева, вставай и помоги своей сестре.
- Не хочу, - раздалось из-под тяжелого одеяла.
Эта девочка даже в сорокаградусную жару тряслась от холода и натягивала на себя теплые кофты и носки. Есть такие люди, которых невозможно согреть. То ли плохая циркуляция крови, то ли высокий уровень чувствительности, но им очень тяжело дается борьба с низкими температурами. Особенно страдают руки – леденеют до самых кончиков, окрашивая ногти в иссиня-черный цвет. Зима для них самая настоящая обитель смерти.
Есть другие люди – те, кто садится в ванной, прильнув головой к холодному кафелю, направляет на себя струю кипящей воды и, глядя, как тело покрывается красными пятнами, дрожит от холода. У таких людей мерзнет вовсе не тело.
- Ева, пожалуйста, - настояла я, - хотя бы раз выполни мою просьбу без ссор.
- Боже, когда мне уже дадут выспаться? – Она встала и нехотя поволокла свое сонное тело в ванную. - Поскорее бы ты уже поступила.
- Спасибо.
Я второпях натянула на себя широкую рубашку, штаны и, захватив сумку, взметнулась в прихожую, надела ботинки и вылетела из дома, бросив напоследок:
- Заткните вы уже этого ребенка, черт подери!
И только на лице Ив эти слова оставили грустный отпечаток. Но не столько от того, что эти мысли рушились на нее изо дня в день со всех сторон, сколько от того, что она их, к сожалению, разделяла.