***
Летом я устроилась на работу, так как заранее знала, что мне будут необходимы деньги, во-первых, на само обучение, а во-вторых, на краски, бумагу и прочие принадлежности. Я уже говорила, что мой дядя был одним из самых богатых людей города. Он владел крупной сетью продовольственных магазинов, расположенных чуть ли не на каждом квадратном метре. Причем окупаемость была такая высокая, что складывалось впечатление, будто люди безвылазно проживали в этих магазинах и тратили все свои финансы, как на дешевые акции какой-нибудь транснациональной корпорации. Один из магазинов находился в нашем районе, поэтому, когда подвернулся удобный случай, и к нам в гости приехала кузина, я попросила устроить меня на неполный рабочий день. Она, конечно же, согласилась, гордая выдуманным фактом о моем желании пойти по ее стопам и получить степень товароведа. Когда Ив и Алик стали интересоваться, на что именно я собираюсь тратить заработанные деньги, я без обиняков сказал им всю правду, причем так резко и прямо, что они не сразу нашли, что ответить. Алик покраснел на месте, раздулся от злости, но промолчал. Ив, после случая с Мией, вовсе не поднимала на меня свой взгляд. Все прошло, к удивлению, мирно, хоть и с негативными настроениями. По крайней мере, я наделась, что ничего не изменится. Хотя в этой семье все было до того непредсказуемо, что можно было уже прекратить на что-либо безнадежно надеяться. И кто бы мог подумать, что они видели в моих словах детский лепет, не больше.
Короче говоря, пока все мои одноклассники и знакомые ребята с улицы отдыхали за пределами города, готовясь к выпускному классу, я все лето пять дней в неделю проводила на складе магазина, занимаясь всем, чем приходилось. Таскала коробки с продукцией, принимала товар, вела раскладку, расставляла ценники, стояла на кассе, бывало прибиралась в кабинете. Не то, чтобы я была рада такой работе, а скорее довольствовалась тем, что имела. Да и кто вообще, скажите мне, мог радоваться такой работе? Только какой-нибудь псих. Не самое приятное окружение и порой непосильный для меня труд могли довести до слез, которые я изливала перед сном, упершись в стенку, или во время душа, когда вода могла хотя бы каким-то образом перекрыть мои стоны. Однако гибкий, я бы даже сказала мега гибкий график работы, возможность иметь финансовое обеспечение, которое я получала вовремя, а порой даже в долг с обещанием отработать позднее, никак не позволяли мне уйти. Да у меня и выбора-то особого не было. Зато я поняла, что хуже физического труда может быть только отсутствие труда. Я знала, что не смогу потратить всю жизнь на такого рода работу, но это затягивало, знаете? Наличие денег и своего рода стабильности вызывало в голове нездоровые мысли о том, что все не так плохо и складывалось. Но на деле я духовно гнила. Все эти недалекие необразованные работники, эта лицемерная карусель, на которую вступали все без исключения, необоснованное упрощение речи, мысли и поведения – все это высасывало из меня «нормального» человека. И мне срочно требовалось противостоять этому напору. Поэтому единственной радостью оставались те два дня, которые я жадно тратила на натюрморты, собирая по всему дому геометрические фигуры, а затем сваливая в одну кучу посуду, добавляя туда овощи, фрукты и все, что находила в доме и считала пригодным для композиции. Получалось у меня весьма неплохо, если честно. И несмотря на высокий уровень притязания, я оставалась довольна каждой новой работе. Скорее всего потому, что сравнивала себя не с признанными художниками, а с собой в прошлом. Я видела рост. Его сложно было не заметить. И это меня радовало. Но больше меня радовал сам процесс. Что угодно отдала бы, чтобы вновь испытать те чувства, которые настигли меня в первые минуты работы, когда я начала делать самые первые неуверенные штрихи, когда я, наконец, занялась тем, что так упорно не желала выкинуть из головы.
Осенью я, наконец-то, записалась в художественную школу. Получилось это, правда, при совершенно случайных обстоятельствах. Я гуляла по барахолке в поисках какой-нибудь необычной кухонной утвари для натюрморта. Глаза падали практически на каждый стол, все вокруг было завалено такими раритетными и причем хорошо сохранившимися вещами, что я бы, наверное, и половину своей зарплаты отдала за все, если бы случайно не заметила в старых, морщинистых руках серебристый кувшин с кружевным орнаментом времен королевской семьи. Честное слово, можете не поверить, но я тогда просто выхватила его и выкрикнула продавцу, что беру его за любую цену. А выхватила я его из рук своего будущего преподавателя. Он, конечно, тогда хорошенько надо мной посмеялся, потому что кувшин этот уже был им куплен, и мне ничего не оставалось, как с горечью в голосе предлагать ему тройную цену и объяснять, что мне необходимо налаживать навыки по натюрморту. Тогда он предложил мне сделку. Я должна была прийти к нему на открытый урок и написать натюрморт с кувшином. А он – оценить мою работу и в случае высокого качества отдать кувшин бесплатно. С тех пор я стала не только владелицей наипрекраснейшего кувшина в мире, но и ученицей наипрекраснейшего художника.
Этот год выдался самым тяжелым. Я все свалила в одну не перебираемую кучу: художественная школа, работа, подготовка к выпускным экзаменам и поступление. Каждый раз, когда в семье решался серьезный вопрос, скандала было не миновать. Стоило мне заявить, что я хочу взять год отдыха после школы, а затем поступить в университет искусств, которого не было в нашем городе, как меня тут же ошпарили кипятком самых гнусных оскорблений, которые я когда-либо слышала в свой адрес. Теперь то мои слова не казались им детской болтовней. Они всерьез забеспокоились, что у меня могло все получиться. Поэтому, мягко говоря, Ив и Алик разрешили мне это сделать только через их труп. В противном случае они грозились запереть меня в комнате и не выпускать даже в школу. Объясняли они следующим образом:
- Что это вообще за профессия такая? Какой нормальный человек идет учиться на художника?! Да еще и в другой город. Даже не думай. Что о нас родственники подумают? Найди нормальную профессию в нашем городе.
Когда же я им объясняла, что для поступления на другую профессию надо находить репетиторов и готовиться к выпускным экзаменам по определенным предметам, они отмахивались и брезгливо намекали на то, что у них нет на это денег, и что на свои прихоти я обещала зарабатывать сама. Но это не было очередной прихотью. Это было их требованием, без выполнения которого я не смогла бы свободно заниматься искусством. Как объяснить людям то, что они отказываются понимать? Тем более, когда ты до самых чертиков робеешь перед их серьезными лицами. С другой стороны, меня сдерживала Люси, которая со слезами на глазах просила не уезжать и не бросать ее одну в этом доме. Кевина это жутко раздражало, поэтому он в порыве гнева грозился убить ее, лишь бы я уехала из этого города. Это противостояние длилось до самой зимы, когда уже надо было принимать решение, и в итоге после очередной порции ссор с Ив и Аликом и нытья Люси я все-таки поникла головой и уступила их детским капризам.
Проблема заключалась в том, что единственное, чем я действительно была озабочена в тот период, была художественная школа. Впервые за долгое время я была так по-настоящему счастлива, что совершенно не замечала, что происходило вокруг. А вокруг Ив и Алик очень ловко пытались загнать меня в специально подготовленный загон. Я была ослеплена первой маленькой победой и чуть не проиграла все сражение за свою жизнь и свою свободу.
Хотите верьте, хотите нет, но Ив снова забеременела. С ума можно было сойти от того, чем руководствовалась эта женщина. Это был тотальный снос логики. У меня не оставалось слов, чтобы выразить ей все свое разочарование, а у нее на лице с самого рождения Мии можно было прочесть только отчаяние и сожаление. Но я даже не стала выяснять отношения, бороться, искать правду и пытаться отстоять свою позицию, просто отмахнулась, признав, что ничего глупее споров с недалекими обывателями и быть не может. И вот к началу первого курса на факультете политологии, куда я поступила совершенно случайно, сумев набрать необходимый балл без подготовки, дом снова сотрясал плач младенца. Только на этот раз плакал мальчик, поэтому мне даже не приходилось открывать глаза по ночам. Ив и Алик сами проделывали всю работу, да так умело, что я начинала сомневаться, не прошли ли они случайно какие-нибудь курсы по материнству и отцовству. Единственное, чего я не понимала, - почему вдруг Ив настигла депрессия, из-за чего ей пришлось записаться на прием к психотерапевту, которого она посещала до самой смерти? И почему с лица Алика через пару месяцев исчезли радостные нотки за рождение сына?
Я отчетливо помню, как стояла под горячим душем, думала обо всем, что произошло, вникала шуму воды и молча, неслышно плакала. Перебирая в голове весь учебный процесс на этом жалком факультете политологии, я осознала, что совершила глубочайшую ошибку в своей жизни, и мне казалось, что весь мой мир, к которому я так уверенно шла, просто рухнул, оставив после себя толстую стену разочарования. Перед глазами проносились радостные лица Ив и Алика, довольные от моей послушности, но такие пустые, не осознающие всего ужаса, который они сотворили. Даже если бы они осознавали, сомневаюсь, что их остановило бы такая мелочь, как мое сломанное будущее. Неужели я никогда не попаду на континент, думала я, неужели эта ошибка скажется на всей моей жизни?
И эти мысли вызвали у меня паническую атаку. Я стала трястись и задыхаться. Вылезла из душа и упала на холодную плитку, жадно глотая воздух. Кевин накрыл меня полотенцем и попытался привести в чувства, но ничего не происходило. Биение сердца отдавалось в каждой крохотной части тела.
- Давай я позову, Ив, давай? – Говорил он дрожащим голосом, понимая, что я продолжаю задыхаться.
- Нет... нет... только не Ив... не надо... н..н...нет... не... не на... не надо...
Не помню, как долго это длилось. Знаю, что я вышла из ванной комнаты как ни в чем не бывало, пожелала всем спокойной ночи и сразу же уснула, заглушая внутреннюю истерику. На следующий день купила себе сильнодействующие успокоительные и стала принимать их каждый божий день. И это вроде как помогало. По крайней мере, я не сошла с ума.
Состояние транса, в котором я пребывала несколько месяцев подряд, сделало из меня сгнившего до основания, иссохшего на солнце комнатного растения, которого отсутствие ухода и заботы практически довело до гибели. Я засыпала каждую ночь со слезами на глазах, оттого что все шло не так, как я хотела. Перебирала в голове допущенные ошибки, как книги на полке, терялась в пелене мыслей, совершенно отреклась от жизни. Единственное место, где я хоть ненадолго приходила в человеческий вид, была художественная школа. Но вместе с полным счастьем она приносила и абсолютное уныние. То, что мы любим, делает нас самыми счастливыми и самыми несчастными людьми на свете. Сомнения в собственном таланте сделались какой-то болезненной философией жизни. И с этим ничего невозможно было поделать. Совершив одну ошибку, мы убежденно верим, что любой последующий шаг окажется таким же ошибочным.
Заметив, как я медленно, но успешно отдалялась от них и уже не тянула руку помощи, Ив будто бы пыталась наладить контакт, присаживаясь рядом за кухонным столом и начиная до пустоты примитивный разговор. Все это выглядело таким напускным и глупым, что, не произнося ни слова, я вставала и уходила к себе в комнату. Поговорка «лучше поздно, чем никогда» в некоторых вопросах совершенно неуместна.
Я отчасти понимала, что повода для такого депрессивного расстройства не было. Никакие серьезные фатальные проблемы меня не настигли. На здоровье я никогда не жаловалась. Денег после устройства на работу хватало на удовлетворение примитивных потребностей, хоть иногда и приходилось от многого отказываться. Отсутствие друзей не чувствовалось за любящими сердцами сестер, но... Внутри что-то сдавленно завывало и разгоралось, доводя до чувства гадостливости и стойкой тошноты, поднимающейся от самого желудка к горлу заметной поступью, заполняя душу невыносимой тяжестью и разрывая ее в клочья. Так жестоко и больно, что все самое хорошее напрочь стиралось из памяти. Такое бывает, когда самые важные в жизни вещи – единственное, что ты не можешь приручить.
Но я безудержно продолжала идти по этому пути. Обходила все преграды, примирялась с неудачами, ломалась на подножках и начинала заново. Пыталась поступить в университет искусств. Втайне подавала документы и втайне ехала на вступительные испытания. Два раза. И два раза провалилась с треском в самое глубокое дно, после чего восхвалила производителей успокоительных за то, что не позволили мне потерять разум и помогли справиться со всем этим дерьмом в более уравновешенном состоянии и с меньшим количеством панических атак. Экзамены напоминали злую шутку. Проходили они в один день по три часа с техническим перерывом в пятнадцать минут. Сначала мы строили гипсовую голову Антиноя или Аполлона, а затем писали натюрморт. И если с головой у меня не возникало особых проблем, кроме того, что некоторые мольберты полностью заслоняли столы, поэтому приходилось тратить время на поиск более-менее удобного места, то живопись ударяла в самое сердце. Мало того, что формы кувшинов оставляли желать лучшего, так некоторые из композиций состояли из более, чем десяти предметов одного цвета, наложенных друг друга так небрежно и непрофессионально, что хотелось расплакаться от безысходности. Больше всего мучили мысли... Я не могла выкинуть из головы образ Алика, который, как мне казалось, мог залететь в аудиторию, заполненную восьмьюдесятью абитуриентами, и содрать с меня шкуру прямо там, перед незаконченным натюрмортом. Так страшно было представить, что он мог заметить мое отсутствие. Хотя бывали дни, когда я не появлялась дома с раннего утра и до позднего вечера. Но именно тогда, во время экзамена, который мог изменить мою жизнь, у меня предательски тряслись руки и дрожало сердце. Внимание рассредоточивалось, прислушиваясь не к голосу рассудка, а к шепоту людей вокруг, к тиканью часов, к шуму деревьев за окном и к треску включенной лампы. Я убеждена, что именно это послужило моим провалам – разъяренный образ Алика в моей голове. Поэтому к началу третьего курса я уже подготовила завещание и готовилась выстрелить себе в голову, ибо смерть казалась намного перспективнее, чем дальнейшая жизнь в этом доме и работа в этом магазине.
А затем Кевин, разочаровавшись во мне, взял дело в свои руки.
- Ты допустила серьезную ошибку, да, и тебе ее уже не исправить, - говорил он мне, - но ты никак не можешь понять, что твое будущее зависит не столько от прошлых ошибок, сколько от настоящих попыток бороться за него заново. Все, что ты говоришь о разных условиях и возможностях людей, которые влияют на нашу жизнь, - это правда. Тебе может быть тяжело за отсутствием поддержки, за непрекращающимся сдерживанием. Но разве эти оправдания стоят того, чтобы из-за них жертвовать будущим? Это ведь и не оправдания уже, это всего лишь повод, разве нет? Возможность продолжать находиться в этом жертвенном положении, чтобы затем с лихвой обвинять родителей в том, что они разрушили твою жизнь, хотя ты сейчас им очень здорово помогаешь в этом. Пойми, Грейс, повод нужен только для бездействия. Для действия достаточно простого желания. А оно у тебя есть. Самое страстное и искреннее. В чем же тогда проблема?
После этого короткого монолога, начался самый ужасный, самый лучший и судьбоносный год в моей жизни. Я помню его намного лучше, чем то, что ела вчера на завтрак. И это единственное, о чем я еще хочу рассказать.