Убей своих родителей

Но она не спросила. Ни в тот день, ни в какой-либо другой. Хоть мне и не хотелось больше видеть ни ее, ни Алика, не хотелось знать их, иметь с ними что-то общее, внутри бурлило непреодолимое желание поговорить. Для излечения людям порой надо просто поговорить. Невозможно всю жизнь молчать, позволяя гордой обиде расползаться по телу. Недосказанности губительны. Воображение коверкает реальность. В паре с незнанием они совершают ужасные вещи – позволяют надевать маску реальности не правде, а тому, что мы сами хотим видеть правдой.
Но мне не удалось этого сделать.
Я не могла нарушить то мирное спокойствие, к которому мы шли долгие годы, которое кропотливо строилось по крохотному кирпичику с усилием каждого члена семьи. Я не могла позволить себе поставить под риск шаткую, почти мимолетную радость Люси при столь редких беседах с Ив. Она с таким рвением рассказывала о своих школьных историях и впечатлениях, цепляясь за каждый взгляд и жест Ив, боясь упустить из рук это мгновение и потерять его навсегда, что мое сердце сжималось от боли, которую я могла ей нанести.
- Как хорошо, что все наладилось, - говорила она каждый раз, когда мы оставались одни в спальне, - мама с папой, наконец-то, помирились. Надеюсь, они никогда больше не будут ссориться.
Ив с Аликом действительно перестали ругаться. Мы больше не получали на завтрак крики, а на ужин драки и избиения. Иногда их можно было застать сидящими вместе перед телевизором. Они мирно разговаривали о каким-то примитивных бытовых вопросах, пока Ева резвилась на полу с подаренными ей на день рождения игрушками.
Люси верила, что мы получили именно то, к чему так долго стремились. Каждый день убеждала меня отбросить все предрассудки и присоединиться к ним за чаепитием.
Мы же с Кевином смотрели не на обложку этой истории, а на содержимое. И можно ли назвать это искренним настоящим семейным счастьем, если Люси все еще оставалась неуслышанной, я все еще не могла записаться в художественную школу, а Ева все еще ходила в оборванных вещах? Можно ли назвать семьей людей, проявляющих неприязнь друг к другу, но, в силу неизбежных обстоятельств, продолжающих играть свои роли? Вынужденное объединение не гарантия постоянства. Мы с Кевином понимали, что всему есть конец. Цивилизации гибли под натиском разобщенности. Почему созданная по ошибке семья должна была выстоять?
Но мы умело, пусть и с не скрываемым отвращением, поддерживали этот фальшивый очаг. И, знаете, я чувствовала себя отвратительно. Все эти недосказанности, натянутые гримасы, молчаливые разговоры и весь трагизм отношений напоминали неудачные дубли драматического фильма. Каждый отыгрывал сценарий, а моя роль заключалась в кивках, учтивых улыбках и заученных машинальных действиях. Молчание втянуло в себя каждую клетку моего тела. Порой даже руки отказывались двигаться, чтобы не производить лишнего шума и не привлекать к себе внимание. Это было такое состояние, когда взгляд застывал практически на всем, и ты неустанно размышлял о том, что вообще происходит в твоей жизни, как долго это будет продолжаться и почему это считается нормальным или, как минимум, приемлемым. И почему мы вообще придаем нормальным вещам объективный характер? Норма, как и красота, определяется степенью удовлетворения вещью. И если для Ив и Алика такое положение вещей считалось нормальным, я бы даже сказала – абсолютно нормальным, то меня это все это предельно разочаровывало.
Они всегда обладали такой наивностью, что были практически убеждены, будто все, что происходило в нашей семье, было идентично жизни любой другой семьи страны. Будто каждая из них проживала одинаковые дни, отличные друг от друга только самими членами семьи и домом. «Все так живут, нам незачем жаловаться, есть люди, которые живут намного хуже». Так они оправдывали свое нежелание вносить какие-либо изменения ни в свою жизнь, ни в жизнь своих детей. Перемены проносились по всему миру и, добираясь до нашего дома, скорбно разворачивались обратно. Ив и Алик «довольствовались» малым, не имея представления, что могли получить намного больше, приложи они немного усилий. Застой расцвел в них как вишневое дерево по весне. Оставалось дождаться, когда оно позеленеет и принесет плоды в виде горьких разочарований об упущенных возможностях.
Самое неприятное – что ты не можешь объяснить человеку, как лучше жить. Как можно вообще навязывать кому-то свои представления? Ведь как бы сильно ты не хотел помочь, пока человек сам не признает своих ошибок, твоим доказательствам суждено погибнуть, так и не добравшись до его понимания. Особенно, когда речь идет о взрослых людях, для которых жизненный уклад выстроился еще до твоего рождения, а теперь приобрел такой фундаментальный характер, что его смена может привести к кровопролитной революции внутреннего мира. Поэтому я и не смела влезать в их жизнь своими «детскими, глупыми» советами. Да мне и не позволяли такую вольность. Но, почему-то, для них распространение собственных взглядов на мою жизнь, казалось, было стратегической миссией на остаток дней.
Этот молчаливый период, когда желание видеть Люси счастливой и избежать внутренней усобицы перевешивало личные требования, продолжался до тех пор, пока я не узнала, что Ив беременна. Случилось это совершенно случайно, при таких нелепых обстоятельствах, что хотелось зарыть голову в песок, точнее в прогнивший паркет. Тогда-то я и поняла, почему между ними с Аликом так быстро наладились отношения.
К тому моменты мне стукнуло пятнадцать лет. Стояла поздняя весна. Я заканчивала 9 класс, и мне нужно было сдавать пропускные экзамены, поэтому мой день проходил за заучиванием унылых, сухих предметов типа математики, химии, иностранного языка и тому подобное. Я по горло плескалась в учебниках, тестах, дополнительных школьных курсах, тая надежду не утонуть в этом смрадном болоте. Ева заканчивала первый класс, и практически всю весну я занималась с ней перед сном, чтобы заполнить все пробелы, с которыми она возвращалась домой после уроков и от которых ей очень сильно могло влететь от родителей. А пробелов, скажу я вам, было несметное количество, даже больше, чем у меня в свое время. Поэтому я ложилась спать ужасно поздно, укладывая сначала ее и Люси, затем прибираясь внизу после ужина и игр, принимая душ, немного беседуя с Кевином и в томительном ожидании Алика долгое время прислушиваясь к уличному шуму. Тяжелее всего в этот период было объяснять Еве, почему ее отец не появлялся дома, и не заболел ли он, раз уж у него было такое красное лицо по утрам. И перед сном вместо сказок о принцессах я рассказывала ей сказки о собственном отце. Просыпалась я тоже ужасно рано, чтобы приготовить завтрак для детей, собрать для каждого обед, повторить с Евой домашнее задание и успеть собраться самой. Пару раз я просила Люси о помощи, и она, конечно же, с рвением бросала учебники и спешила вымыть полы или искупать Еву. Но отсутствие инициативы с ее стороны заставили меня сократить свои просьбы. Я уже говорила, что Люси разбиралась в жизни намного хуже, чем в науке. Мои безрезультатные попытки научить ее чувствовать мир вокруг себя до такой степени забрали у меня силы и желание, что на большее, чем сиюминутное объяснение ситуации, меня уже не хватало. Не то, чтобы я опустила руки, а скорее решила устранять проблему по мере ее появления.
Такие загруженные дни привели к тому, что я несколько месяцев не видела Ив. Я знала, что она жива, и что она безвылазно прячется в комнате, пуская к себе только Алика и Еву. По утрам, оборачиваясь на середине дороги, я замечала ее силуэт в окнах первого этажа. По ночам слышала, как она пробирается на кухню, орудует там некоторое время, после чего на цыпочках, но с грохотом возвращается обратно.
Мы с Кевином и Люси недоумевали, почему она словно бы отказывалась с нами видеться. Сначала мы думали, что она заболела, поэтому и не хотела подпускать нас к себе, чтобы не заразить. Но Кевин позже заметил, что Ева то ней ночевала, да и болезнь длилась чересчур долго. Настолько долго, что мы даже успели привыкнуть к такому порядку вещей. Только не к тому, что Алик теперь взваливал на меня готовку и стирку, которой, казалось, не было конца. Я, на самом деле, не была готова к такому внезапному появлению контакта между нами. Я все еще смертельно боялась его взгляда. Да что уж там, не только я, но и все остальные. Повышение тона заталкивало сердце в самые пятки и доводило меня до слез, которые я молча сглатывала, чтобы не разозлить его еще сильнее. А такое случалось не раз, ведь его всегда что-нибудь да не устраивало.
Чрезмерное общение с Аликом и вынудило меня выяснить, что происходит с Ив. Сам он на вопрос о том, почему его жена не появляется внизу, равнодушно отворачивался или вовсе не слышал, что я его задаю.
Поэтому в одну из ночей, когда она в очередной раз «незаметно и тихо» вышла из комнаты, со скрипом на весь мир закрыв дверь, я последовала за ней. Ив стояла внизу у холодильника и доставала что угодно, но только не нормальную комбинацию продуктов. А когда закрыла дверь, передо мной выросли округлившийся живот и пара застигнутых врасплох голубых глаз. Она попыталась прикрыть живот халатом, но мы оба уже понимали, что этого не требовалось.
Вся эта ситуация оказалась настолько комичной, что мне вдруг захотелось засмеяться ей прямо в лицо. Но ее серьезный взгляд и напряженный вид, готовящийся дать отпор моему негодованию, привели меня в чувства.
Вы когда-нибудь задумывались, о чем думают люди, когда принимают решения? О результате или последствиях? Ив, казалось, думала только о результатах.
Мой взгляд застыл на ее животе – таком интимном и мерзком, что это пробудило во мне тошнотворное чувство, и лицо искривилось в брезгливой омерзительной гримасе.
- Уже поздно, почему ты не спишь? – Грубо спросила она, отвернувшись готовить себе поздний ужин.
Я оглянулась. Как сейчас помню, гостиная утопала в пыли и грязи, сколько прядок не наводи. Мебель стояла дешевая, развалившаяся за долгие годы использования. Голые стены, покрытые круглыми мокрыми пятнами, которые образовались после дождя, отдавали сыростью. Паркет во многих местах прогнил и был огорожен клейкой лентой, чтобы никто ненароком не провалился вниз и не сломал себе ногу. И так по всему дому. О ванной даже не стоит вспоминать – привести такое в человеческий вид было практически невозможно. Затем я посмотрела на свою старую, изношенную одежду. Вспомнила Люси, которая донашивала некоторые мои вещи, Еву, чей скудный гардероб приводил в уныние. Наконец, я подумала о недостатке денег и еды. О развлечениях и радостях не стоило даже беспокоиться – их попросту никогда и не было в нашей жизни. Все это закружилось в водовороте, который высосал собранное по крупицам терпение.
- Зачем? – Спросила я дрогнувшим голосом.
- В смысле? Тебе рано утром на занятия.
- Я не про сон. Я про твой живот. Зачем?
- В смысле зачем?
Она делала вид, что не понимает меня. Но я видела в ее глазах, что она самым искренним и наивным образом не знала ответ на этот вопрос. Более того, она понятия не имела, что чувствует. Весь ее вид говорил о неизбежном принятии своего положения. И она всеми силами пыталась скрыть это давно заученной улыбкой.
- Грейс, ты просто не понимаешь всех нюансов. Когда вырастишь, тогда и поговорим.
- Я не ребенок.
- Но в некоторых вопросах ты ведешь себя как самый настоящий ребенок.
- А ты нет? Ты не ведешь себя как ребенок?
- Что ты такое говоришь? Не надо так со мной разговаривать.
- Как?
- Как будто ты умнее меня.
- Разве нет?
- Грейс!
- Ты хоть, - перебила я ее и решила спросить напрямую, не в силах больше терпеть всю эту показную учтивость, - ты хоть на секунду задумывалась, что ты в ответе за своих детей? Или рожать – это твое хобби?
- О чем ты вообще говоришь? Я не обязана тебе ничего объяснять. Я хочу этого ребенка, как иначе? Тем более врач сказал, что это мальчик.
- Ах да! Пол ребенка в корне меняет положение. Мальчикам ведь не нужна еда, вода и одежда. Они все сами себе добудут.
- Что?
- Ты когда последний раз видела дома свежий хлеб или мясо? Или горячую воду по вечерам? Ты вот в таких условиях собираешься расти ребенка, которого хочешь?
Я обвела кухню руками, а когда снова взглянула на Ив, поняла, что она даже не слышит, о чем я говорю – продолжает что-то про УЗИ и будущего сына. Я молча развернулась и ушла в комнату. Смотреть на ее лицо было также противно, как осознавать, что они с Аликом собирались погубить еще одного ребенка, как будто за это им платили деньги или как будто это – всего лишь наивная детская игра, не имеющая последствий. Наверное, именно тогда я и поняла, что их невозможно было исправить. Оставалось надеяться, что им больше ничего глупого и необдуманного не взбредет в голову.
Как только ее беременность перестала быть секретом, в дом гурьбой стали вваливаться родственники и друзья, которых я до того времени знать не знала. Многие люди думают, что для встреч, да и вообще для всего в нашей жизни требуется особый повод, и смиренно и терпеливо ждут его появления. Лицемерные индюки. Они вызывают у меня особо рода презрение, которое проявляется в отсутствии уважения и непреодолимом желании сбросить их с двадцатого этажа. Они появлялись с радостным визгом, бросая мне в руки свои сумки, пили кофе, сотню раз поздравляли Ив в течение разговора, говорили, как ей «повезло с детьми, такими умницами, такими послушными и воспитанными, тихими, скромными и красивыми». А Ив с Аликом горделиво кивали головами, поглядывая на наши зажатые в углу тела, как будто действительно так считали. Никто и не подозревал, что за нашей молчаливостью скрывалось нежелание оказаться сбитыми волной руганей, запретов и домашнего ареста. Ну а по истечении двух или трех часов все дружно вспоминали о своих запланированных делах, собирались и уходили, не забыв поздравить Ив еще раз, да с такой лицемерной улыбкой, что только Ив и Алик могли принять ее за самое искреннее проявление чувств. Хотя, я думаю, псевдо уникальное положение может ослепить кого угодно, в том числе и таких недалеких людей.
С особой неприязнью, которая словно бы подкожно протекала внутри меня, проходили встречи с кузиной. После выпуска из университета и получения степени товароведа, она перессорилась со всеми своими мнимыми друзьями. И хотя она убедительно доказывала нам, что сама не захотела продолжать общение с «этими тупыми идиотами», мы все прекрасно знали, что не родился на свете еще человек, который смог бы вытерпеть ее паршивый характер. В общем, единственной мишенью для распространения своих радикально-ортодоксальных взглядов стали мы. Кузина появлялась практически каждый день в течение всего лета. И если первый месяц я занималась подготовкой к экзаменам, и ее присутствие не так сильно мозолило глаза, то дальше в мою жизнь как будто нагло вторглись и всячески пытались подстроить ее под свои субъективные взгляды.
Беременность на время выбила Ив из бытовой жизни, и по какой-то негласной договоренности на меня навалили все ее прежние обязанности. Так вышло, что именно кузина взялась знакомить меня со всеми тонкостями взрослой жизни, поэтому я чувствовала на себе ее тяжелый осуждающий взгляд каждый раз, когда готовила кушать, проводила уборку, занималась с Евой и просто разговаривала с Люси.
Так сложилось, что наши с кузиной взгляды на жизнь расположились на противоположных векторах. Выросшая в любящей, состоятельной, дружной семье, не нуждающаяся ни в чем, кроме доброго сердца, она и на секунду не могла представить весь трагизм моего положения. Поэтому стоило мне сказать что-нибудь «из ряда вон выходящее», бросить «непозволительное» высказывание о семье, родственниках, Алике или наивности Ив, так она сразу же менялась в лице. Выражать свое мнение о жизни, предназначении человека, правах и свободах я даже не осмеливалась, заранее зная, с какой агрессией пришлось бы столкнуться. Ругательства и запреты лились из нее, как дождь с осеннего неба. Она устроила какую-то самодельную диктатуру, которой не противились ни Ив, ни Алик. А мы с детьми были вынуждены подчиниться, тайно надеясь поскорее от нее избавиться, хоть Кевин и убеждал меня, что кузина не была так плоха, как мы о ней высказывались.
- Она просто думает, что заложенное в нее с детства воспитание – единственная правильная модель поведения. Вот она и пытается выстроить у всех «правильный» образ мышления. Разве нет? У нее явно нет никаких злых намерений, как бы она себя не вела.
Мы засиживались с ним до позднего вечера, обсуждая все, через что прошли, и все, что ждало нас впереди. Я задавала сотню вопросов, а он умудрялся находить на них ответы, порой не совсем логичные, но все же утешительные. Возможно, именно эти беседы спасли меня тем летом. Когда весь мой внутренний мир содрогался под неминуемыми, грандиозными перестройками, когда отношение к жизни терпело не самые оптимистичные преобразования, когда приходилось принимать и мириться с несправедливостью и глупостью, которые раньше находились в тени, именно Кевин оказал мне поддержку, такую важную и необходимую, что без нее я потеряла бы рассудок.
В один из таких вечеров нас и застала кузина. Разругалась и отправила спать, спорить с ней было бесполезно: она тут же поднимала голос и будила своими писклявыми криками весь дом. Пришлось на какое-то время лишить себя таких приятных мелочей, словно мы занимались незаконной или аморальной деятельностью. Душевные разговоры стали редкостью, потому что однажды какой-то идиот умудрился увидеть в этом источник помутнения психики. Кузина была одной из таких, при этом вела себя как полноправная хозяйка дома, контролировала каждый шаг, критиковала любое действие, иногда оставалась ночевать, распределяла какие-то дела и только затем уезжала к себе домой. А еще она имела привычку в любое время забегать к нам домой и ужинать теми остатками, которые обычно оставались для кого-то из членов семьи. Имея «мерседес» новейшей комплектации, трехэтажный дом, собственный магазин, более миллиона на банковской карточке и личного повара, она не упускала случая полакомиться щедростью своих бедных родственников. Я не росла жадным ребенком, но меня жутко раздражала ее привычка съедать ужин, который предназначался для детей. Она не то, чтобы ни разу не сообразила купить продукты или взять себе порцию поменьше, но и совершенно не волновалась, что кто-то из нас оставался голодным.
Короче говоря, ее несообразительность, бестактность, глупость, простота и категоричность превратили меня в нервного подростка, который за невозможностью сорвать злость на ком-нибудь еще, впивался ногтями в ладони, чтобы усмирить эмоции. Просто представьте, какого мне было. Мне приходилось смиренно терпеть человека, которого просто ненавидела и который, как мне показалось, видел в этом повод для радости. Неприятное было время... Оно очень негативно сказалось на моем психическом здоровье. Поэтому, когда лето подошло к концу, и кузина вновь влилась в рабочий процесс, появляясь в стенах дома все реже, я смогла вздохнуть с облегчением, осознав, наконец, всю глубину бабушкиных слов. Кстати говоря, от нее не было слышно никаких новостей. Знаю только, что она пару раз звонила Ив и через несколько секунд бросала трубку. И если при рождении Евы бабушка была единственным человеком, в ком еще таились нотки счастья, то в этот раз, казалось, счастливыми были все, кроме нее. В глубине души я понимала, что мы с ней разделяли одно мнение об этой ситуации, но я не знала этого наверняка. А во мне с такой силой бурлило желание поговорить, высказаться о наболевшем, что я даже умудрилась однажды взять тайком телефон Ив и позвонить бабушке, чего раньше никогда не делала. Поздоровалась она крайне раздраженно, но, когда услышала меня, ее голос стал таким ласковым, что у меня перехватило дыхание от такой долгой разлуки. Как бы я не просила, бабушка сказала, что по каким-то тайным обстоятельствам не может приехать к нам, но с удовольствием ждет нас у себя. Она жила в пригороде, куда можно было добраться либо на машине, либо на электричке, поэтому я ни на секунду не сомневалась, что мою мысль о том, чтобы навестить родную бабушку без взрослых, похоронят в зародыше. Это был последний полноценный разговор. Следующие несколько лет мы созванивались только на рождество, желали друг другу уйму приятностей и спустя минуту бросали трубку. Ив запрещала поддерживать контакт со своими родителями, не объясняя причину, и каждый месяц проверяла данные о звонках со всех телефонов в доме. Пару раз я все же осмеливалась дозваниваться до бабушки, узнавать, как у нее дела, все ли хорошо и не нуждается ли она ни в чем. На это хватало секунд пятнадцать, не больше. Мы обе понимали, что это был огромный риск. Вследствие этого я оставалась пару раз под домашним арестом, слушая о том, как сильно я разочаровала «своих родителей». Помню, в какой-то период детям даже запрещалось со мной разговаривать.
Поэтому единственным человеком, который мог утешить мою опечаленную положением душу, остался Кевин. Представьте себе, во всем доме, во всем городе не нашлось больше никого, с кем я могла бы просто поговорить. Представьте, как больно мне тогда было. Пятнадцатилетний подросток, переживающий формирование характера и не имеющий возможности высказаться и быть услышанным. Я замкнулась в себе еще сильнее, в своем крохотном внутреннем мирке. Я понимала, что вступила не на тот путь, на который все так упорно старались меня наставить. И это скорее пугало, чем внушало уверенность. Я чувствовала себя как не в своей тарелке, безнадежно озадаченная поиском хоть каких-нибудь случайных совпадений в наших с Ив и Аликом взглядов. Но тщетно. Я как оказалась отрезана от понимания их жизни, так в этой изоляции и осталась. Уповать оставалось лишь на рождение ребенка, которое, по моим незрелым соображениям, должно было хоть как-нибудь повлиять на сложившуюся ситуацию. Но оно только ухудшило положение вещей.
Ив родила в конце сентября. И какого было разочарование всего мира, когда на свет вместо мальчика пришла девочка. Опытные врачи в частной больнице не смогли отличить руку от полового органа, за мгновение осчастливив Ив и Алика, а затем перечеркнув отданное в рассрочку счастье. Алик, к слову, не скупился на «комплименты» и после словесной бомбежки больницы стал посылать угрожающие письма на электронную почту врачей с требованием уволиться и не позорить имена «нормальных» специалистов.
В общем, осенью весь дом настигла меланхолия. Девочку назвали Мией и после нескольких месяцев внимательного ухода вовсе забыли о ее существовании. На мои плечи свалилась еще одна неминуемая обязанность, и жизнь тогда приобрела самые мрачные краски.
Представьте, что вы стали призраком без способности проходить через стены. Представьте, что ваше присутствие оставалось незамеченным, ваши слова – неуслышанными, и вы сами двигались так, что не издавали ни единого звука, даже когда наступали на скрипучие лесенки. Примерно в таком состоянии жил каждый из нас. Ив с Аликом потерялись в своем собственном мире, ссорясь еще больше и еще сильнее, не замечая ни нас, ни ребенка, ни что-либо вокруг, раздражаясь от каждого шороха и писка. Ева все дальше отстранялась от них, чувствуя весь скопленный негатив, и все больше нуждалась в моем внимании. И я, конечно же, старалась находить время на нее и ее развитие, но это давалось с большим трудом. Большую часть дня я занималась Люси, пытаясь вытащить ее из глубокой депрессии, в которую она впала после увеличения ожесточенных ссор родителей. Она запиралась в комнате на целый день, затыкая уши и упираясь лицом в подушку. Гулять она перестала вовсе, с подругами перессорилась, ушла в себя и так и не смогла выбраться из этой бездны. Дни напролет проводила за чтением книг, поглощая их как крохотные конфеты. Совсем перестала походить на человека, который хоть на минуту нуждался бы в общении или в людях.
- Мы были очень близки, честное слово, Грейс, - рассказывала она мне, когда я пыталась выяснить, что послужило причиной ссоры с подругами, - но проблема заключалась в том, что я никогда не хотела вдаваться в подробности своей жизни, не хотела приглашать их домой, как это делали они, знакомить с родителями, делиться переживаниями, которые они восприняли бы крайне скептически. Я не хотела показаться слабым человеком, которого жалеют, да и только. А когда ссоры обострились, я просто не выдержала, понимаешь? Я не выдержала притворяться, будто все хорошо. И тогда они начали пытать меня вопросами. Но я молчала. Потом поняла, что это слишком эгоистично с моей стороны, правда? Называть друзей тех, с кем не можешь поделиться даже не самым сокровенным, а просто причиной плохого настроения.
Даже не знаю, насколько я понимала ее в этой ситуации. Люди любят говорить друг другу «я тебя понимаю», когда на самом деле ни разу не попадали в подобную ситуацию. Даже выражение их лица выглядит не так естественно, голос кажется каким-то натянутым. Зачем, спрашивается, так делать? Сомневаюсь, что Люси ждала этих слов. Поэтому все, что я могла сделать – пообещать ей, что все изменится, в надежде, что я действительно смогу что-нибудь исправить.
Я крутилась как белка в колесе, мечась между поддержанием психической стабильности Люси, воспитанием Евы и нормальным развитием Мии. Кевин же ходил за мной по пятам, качал головой и убеждал меня бросить всю эту смрадную игру в родителя, истощая мои силы и нервные клетки своим нытьем.
В какой-то момент я практически сдалась. Я хоронила свою жизнь и свою личность в альтруистической жертве родственным узам, в то время как могла спастись от этого – уплыть на континент. Я не знала, как это сделать, но я верила, что смогу. И вера моя в себя и свои силы росла с каждым днем. До тех пор, пока я не столкнулась с ужасающими последствиями отчаяния.
Мии на тот момент было чуть больше шести месяцев – самый ужасный период – прорезывание зубов. Она плакала каждую ночь, поднимая на уши весь дом. Никакие мази для десен не помогали, а таблетки уж тем более. Мы с детьми хотели переехать на время вниз в гостиную, но там уже расположился Алик, поэтому приходилось проводить пол ночи в попытках лишиться слуха и уснуть хотя бы на пару часов перед уроками. Ив совершенно не справлялась. Мало того, что она практически никогда не брала Мию на руки, так еще и нервно кричала на нее в бессмысленных попытках остановить разрывающийся плач младенца. В одну из таких ночей я услышала, как Ив, вдоволь сорвав свой сонный уставший голос, захлопнула дверь спальни, чего раньше никогда не делала, и сменила агрессию на какие-то нежные и ласковые слова. Я прислушалась к звукам из их спальни. Мия все не успокаивалась, и плач ее все нарастал, а затем вовсе разросся на все два этажа. И в один момент он резко стих, словно ей чем-то прикрыли рот. В ту же секунду я подскочила с кровати, выбежала из комнаты и, с грохотом вытолкав дверь, залетела в спальню Ив. Она стояла в таком озабоченном помешанном виде, словно из нее высосали всю жизнь и оставили только раздраженное отчаяние. Стояла она у детской коляски, а в руках держала подушку.
- Я просто хотела... ну... чтобы вы не так сильно слышали... я просто...
Пока она пыталась оправдаться, медленно отходя к окну, я молча забрала Мию дрожащими руками и, взглянув на Ив презрительно-испуганным взглядом, ушла к себе. Никто в доме уже не спал. Уверена, даже Алик слышал все, что происходило наверху. Пока я качала малышку, а дети корчили перед ней веселые рожи, она уснула. Так сладко и мило, что я убила бы любого, кто умудрился бы ее разбудить. Возвращать ее обратно Ив я не собиралась. Даже представить было страшно, что с ней могло случиться, усни я в ту ночь крепким сном. Расположила ее на кровати рядом с собой, а Люси согласилась переночевать на полу на матраце. Осознав произошедшую ситуацию, все вдруг замолчали в похоронной тишине и очень долго смотрели кто-куда, но уснули совсем поздно.
Знаете, пока я лежала рядом с этим крохотным телом, тихо сопящим в унисон своим детским снам, я поняла, что не смогу... Не смогу остаться в этом доме и жить здесь до конца своих дней, услуживая стоящим друг друга монстрам. Я солгала Люси, когда пообещала, что все изменится. Ничего не собиралось меняться. Все становилось только серьезнее и хуже. Ив и Алик никогда не изменили бы своего отношения к нам. Но этим простакам и в голову не приходило, что мы не были причастны к тому, в чем они нас так долго и изощренно обвиняли – мы не просили рождаться. Это был их выбор.
Мне срочно требовалось что-нибудь придумать. Для начала – убежать от этой сгнившей реальности, а затем по-настоящему построить свою. Единственное препятствие заключалось в том, что я не могла оставить детей. Но несмотря на это, я знала наверняка, что смогу достичь всего только через изобразительное искусство. Этим я и занялась.