Сон?
Мир раскололся на два полюса - тот, в котором я жила, - крохотный островок на краю земли, огражденный колючей проволокой и непроходимыми лесами, и тот, в котором я хотела жить, - целый континент, провозгласивший свободу и развитие своей эгидой. Люди на континенте казались такими счастливыми, а их жизнь такой успешной и полной, что собственный мир приводил если не в бешенство, то в отчаяние. Долгое время безуспешные попытки изменить прогнивший порядок вещей напускал уныние, не сравнимое ни с какой болезнью, ибо это было уныние души. А затем все, во что я верила, рухнуло, оставив за собой беспросветную тьму. Рухнула мнимая неизбежность, которой я присваивала ранее все причины и следствия. Фатализм орудовал как полновластный правитель, пока меня не настигла череда откровенных истин. И уж тогда уныние приобрело несметный размах.
Все началось после окончания зимних каникул, во время которых я всего пару раз имела контакт с внешним миром – когда к нам приехала любимая племянница Ив – поздравить с Новым Годом, и когда мы поехали к бабушке по той же самой причине.
О художественной школе я больше не упоминала. Поняла, что убеждать человека в том, что для него не имеет значения, абсолютно бесполезное занятие. Ты не можешь сыскать поддержку в безразличии. Поэтому в доме на время установилась мирная тишина. И когда я говорю «тишина», то я именно ее и имею в виду. В самом прямом смысле. Вы бы не услышали ни единого звука, кроме шарканья ног по полу и скрипа мебели. За обеденным столом звенела посуда, и изредка с прерываемым молчание грохотом падали «где соль?», «дай хлеб» и наше с Люси и Кевином «спасибо». Ужин каждый предпочитал в удобное для него время. Завтракали мы с Люси и Кевином в одиночестве. Телевизор больше не гремел на два этаже – Алик попросту не ночевал дома. Вопросы оставались без ответов, просьбы терялись в собственном шепоте, и больше никто не сторожил нас после школы. Мы могли находиться дома хоть до самого вечера, а по возвращению удосуживались сухим кивком Ив. Поначалу я думала, что она не могла усмирить свою обиду, поэтому демонстрировала ее в таком пренебрежительно-безразличном отношении ко всему вокруг. Наше с ней общение сошло на нет. Я пыталась завести разговоры обо всем на свете, что приходило в голову, когда мы сидели рядом на кухне или перед телевизором, но тщетно. Она как будто совсем не видела меня, а когда я не останавливала попытки завлечь ее какой-нибудь интересной темой, она просила меня замолчать или снизить «свою громкость». Скрываемые от людей слезы душили меня... Я чувствовала себя ужасно виноватой за то, что ей не хотелось со мной разговаривать. Я даже подумывала извиниться перед ней, пока не застала ее за телефонным разговором с племянницей, а затем еще за одним и еще. Они так мило беседовали, что на лице Ив можно было разглядеть непривычно искреннюю улыбку и интерес, с которым она так внимательно слушала свою племянницу. Это меня очень сильно обидело, скомкало внутри все и выбросило на помойку. Я уже собиралась бежать к Люси, чтобы высказать все свое негодование, но вовремя вспомнив, с какой тяжестью она оправилась после последней ссоры, решила оставить ее в стороне. Рассказала только Кевину, от которого ждала каких-либо объяснений. Но ни он, ни я не могли оправдать такое поведение. Сначала Ив с ощутимой неприязнью отмахивалась от моих вопросов, а затем с нескрываемой радостью делилась с племянницей своим мнением о купленном платье. Именно в тот момент я впервые ощутила пустоту вокруг себя – на этих холодных стертых лестничных ступенях, откуда я подслушивала ее громкие разговоры, она надавила своей тяжестью, и у меня сорвалось дыхание. Я поняла, что ей было все равно. Причиной молчания была не обида, а всего лишь безразличие. Ей было все равно, находилась я рядом или нет. Кажется, я ее вообще не интересовала, если, конечно, она вспоминала меня.
- Мне кажется, ты преувеличиваешь, - говорил мне Кевин, - из-за того, что она не пустила тебя в художественную школу. Да и тем более не должна же она грубо общаться со своей племянницей. Она ее не поймет. Она же не ее семья. А мы ее семья. Семья всегда все понимает. И я ее тоже понимаю.
Но я не преувеличивала. Я была убеждена в этом благодаря тому, что видела и слышала в школе. Как они забирают своих детей с занятий, одаривают их объятиями и поцелуями. Как внимательно слушают об очередных достижениях, нелепой ситуации в столовой и новом открытии на уроке химии. Как внемлют переживаниям, предлагают купить мороженое или шоколадку, отвезти в кинотеатр или прогуляться по их любимому парку. Откладывают дела, чтобы приехать на выступление в честь какого-нибудь праздника. Наряжаются в нелепые костюмы ради семейной фотографии. Просыпаются на полчаса раньше, чтобы успеть поджарить тосты. Как десятый раз пересматривают один и тот же фильм, потому что в нем снимается любимый актер детей. Как слушают дни напролет современную популярную музыку подростков. Как забирают их с одного кружка и отвозят на другой, попутно узнавая о пройденном дне. Как пытаются освоить математические формулы или технику вышивания крестиком, чтобы предложить крупицу помощи. Как готовят какао или чай во время болезни и рассказывают о своих детских проказах, пока дети не засыпают. Как стоят позади каждую минуту, оказывая необходимую поддержку. Родители. До этого момента я думала, что они у меня есть. Тогда я поняла, что все это было всего лишь иллюзорным продуктом моего искреннего желания иметь настоящую семью. Такую, о которой говорил Кевин, но в которой нам никогда не суждено было оказаться.
Перед глазами как кадры киноленты пронеслись детские годы, которые приобрели такой чужой, незнакомый оттенок, словно меня вовсе в них не было. Словно все, что было на самом деле, происходило не со мной и не в моей жизни. И все, что раньше мне казалось истинным и правдивым, в конечном итоге превратилось в скорбное заблуждение. Все подтексты разговоров и действий, которые один за другим выплывали в памяти, напоминали протухшую на поверхности кристально чистого озера рыбу – не способную утолить голод, но мозолящую глаза. Мои оправдания, которые я стоически выискивала после каждой ссоры, приняли такой наивный характер, что сейчас стали совершенно бесполезными. Единственное, чего я действительно не понимала – почему так происходило? Что послужило причиной такого отношения, и когда она вдруг вспыхнула, оставив нас в позорном неведении?
Я мучилась этими вопросами несколько недель, пытаясь уловить во взгляде или жесте Ив хоть какой-нибудь намек. Но тщетно. Она была бронированным сейфом без кода доступа, а я – неопытным воришкой. Вот мы и продолжали это молчаливое существование в стенах одного дома, лишь изредка позволяя себе пересечься взглядами. И скорее всего моя подростковая гордость уступила бы место моральным ценностям и позволила бы извиниться в попытке заполнить оставленные в прошлом пустоты, если бы меня вдруг не настигла череда ночных кошмаров.
Случилось это в начале весны – самом отвратительном, по моему мнению, времени года. Когда землю покрывают метровые лужи, слякоть, горы мусора, вышедшего на поверхность после снежных сугробов, и грязь. Убедившись, что Ив и Алик больше не контролировали нас и нашу жизнь после школы, я поняла, что единственной преградой на пути к художественной школе оставались деньги. И несмотря на то, что я еще не знала, где и как я могла их достать, сама ситуация подарила мне надежду в лучшее, и я вновь возобновила вылазки на чердак. Мне удалось открыть один их тех замурованных чемоданов с помощью перочинного ножа, который я нашла в собственном комоде, поэтому изучение пейзажей, выцветших, пыльных, немного сырых, но все еще прекрасных, не прекращалось. Через какое-то время мне начал сниться Кевин. Практически каждую ночь после того, как я спускалась с холодного мрачного чердака в теплую светлую спальню, я видела, как он умирает. Причем при таких изощренных пытках, что я подрывалась с места и падала на сухой пол, обливая холодным, ледяным потом и дрожа от страха. Каждую ночь комната кружилась в водовороте, поглощая мельчайшую крупицу света и воздуха. Мне нечем было дышать. Я открывала рот, но не могла сделать глоток, как не могла слышать Люси, которая, стоя на коленях с испуганным взглядом, пыталась мне что-то объяснить. Через пару минут я приходила в себя и уже слышала, как она, обнимая, успокаивала меня и объясняла, что это всего лишь сон. Я не рассказывала ей о том, что мне снилось, и просила не говорить ни о чем Ив, которая хоть и не беспокоила свой сладкий сон, но все же могла устроить ночную слежку за мной. Тогда я бы не скоро увидела чердак и картины. Я и с Кевином не делилась, но он откуда-то знал. Чувствовал, наверное, как в детстве... И каждый раз наутро встречал меня с сопереживающим лицом, корчащим грустную гримасу, и успокаивал тем, что люди, умирающие во сне, в реальной жизни живут намного дольше. Сейчас психологи объяснили бы это иначе.
И вот в один из дней я не спустилась с чердака. Было слишком поздно, когда я села в пригретом углу с картинами в руках (помню даже, Алик во всю храпел внизу), я увлеклась пейзажами и уснула прямо там, облокотившись об одну их досок. Кошмар начинался всегда одинаково. Мы стоим на железнодорожной станции и ждем прибытия электрички. Ив с Люси на руках, я и Кевин. Дальше все теряется в сумбурных действиях. В какую-то ночь мы перемещаемся в запертую комнату, заполненную водой, а затем наблюдаем со стороны, как задыхается Кевин. В другую – спасаемся от кислотного дождя, но Кевин не успевает запрыгнуть в убежище, и его тело разъедает кислота. В третью – прячемся от террористов, но Кевина успевают поймать и разрезать на мелкие куски. В последний раз все было крайне спокойно. Мы остались на станции, заполненной людьми, но предельно тихой. Затем мы с Ив и Люси попали в зал ожидания, я услышала, как сотрясаются стены и приближается электричка, а затем увидела, как Кевин бросается на рельсы.
Я проснулась под раскаты грома, раздававшегося на самом горизонте. Мерцание молний ненадолго освещало чердак сквозь толстые щели. Начинался дождь. Крупные капли медленно, но с грохотом разбивались о крышу, заглушая шум ветра, играющегося с голыми ветвями деревьев. Ко мне поднимался Кевин, недоумевая, почему я все еще не сплю.
- Все хорошо, - сказал он, вернув на место разбросанные картины, - я никуда не уйду. Не бойся, Грейси, ты не одна.
Грейси. Все детство он называл меня именно так. Горящие слезы покрыли мое оледеневшее лицо. Я молча вглядывалась ему в тусклые зеленые глаза и плакала. Я плакала в тот вечер, и я плакала следующие несколько дней. Я плакала беззвучно, пряча слезы от всех на чердаке или под одеялом. И если бы Ив тогда спросила, что со мной произошло и почему я вдруг перестала называть ее мамой, я бы без заминки ответила, что никогда в жизни не прощу ее за то, что она сделала.