Взросление
Наш никчемный бизнес, как я уже говорила, перестал приносить денег, и родители уже не могли закрывать долги по кредитам, набранным в мешок с того момента, как дедушка ушел на тот свет. Несколько раз за осень к нам являлись «серьезные люди в костюмах», а когда уходили, Ив стояла в слезах, прикрыв дрожащей рукой рот, а Алик, откровенно говоря, ругался матом до самого вечера. В один из первых дней декабря, возвращаясь со школы, мы застали их стоящими у машины с забитыми вещами сумками. Рядом в ожидании нас стояла небольшая газель, в которой я разглядела некоторую домашнюю мебель. Нас второпях посадили в машину, Еву, которой тогда исполнилось уже шесть лет, усадили мне на колени, потому что половина салона была заполнена сумками, и всю дорогу я надеялась, что ее не стошнит на меня остатками завтрака.
Через полчаса мы подъехали к дому покойного дедушки. Он завещал его Алику вместе с прилегающей к ней кондитерской. Однако Алик терпеть не мог это место в самой дальне окраине города и после смерти дедушки запер все комнаты, повесил на дверь свинцовый замок и практически огородил всю территорию лентой. Даже собаки сторонились этого места, переходили дорогу на другую сторону и испуганно скулили, заранее зная, какую трепку им устроит Алик, застав внутри двора.
Помню, в самом детстве, когда Алик с Ив еще систематически посещали этот дом, он оставил в моем сердце не самые хорошие впечатления. Квадратный, двухэтажный с прямым, минималистическим фасадом и крохотной верандой при входе, дом напоминал какой-то чересчур дешевый хостел. Розовый туф был выложен только на фасаде, и боковая стена, смотрящая на сад, впечатляла серостью бетонных блоков. Черепица заменялась несколько раз, отчего на темно-красном полотне можно было разглядеть черно-серые «пустоты». Со второго этажа выглядывали деревянные облупленные окна с треснувшими стеклами, которые не успели заменить на новые, отчего многие трещины были просто заклеены скотчем, шумно трепыхающимся на ветру. Тонкая деревянная входная дверь с заржавевшими петлями и отломленной ручкой словно бы кричала о том, что вломиться внутрь не составит особого труда. Кривые ворота с коваными прутьями оставались нараспашку и открывали вид на сад, примыкающий к самому дому. Безобразно засаженный кустами цветов и фруктовыми деревьями, он привлекал внимание своей колоритностью и естественностью. Обычно летом между основной частью сада и каменной стеной соседского гаража росли кусты малины с крупными увесистыми ягодами, какие я не видела нигде. Рядом тянулись кусты смороды, а затем опрятные ряды земляники. Какая-то часть была засажена овощами, а передняя площадка оставалась пустой для летних посиделок под тенью деревьев. Сад был единственным приятным местом во всем доме. Внутри на всю длину тянулся узкий коридор, к которому примыкала гостиную, а та в свою очередь вела на крохотную кухню с прогнившим паркетом. Из коридора можно было попасть на цокольный этаж, где располагалась заплесневевшая, сырая и грязная ванная комната с ржавой душевой кабинкой и умывальником, паутинами под потолком и тараканами в щелях. Второй этаж заполняли две громадные спальни, еще одна гостиная и такой же длинный узкий коридор. Несмотря на размеры дома, мебелью он был обделен – пустовал, как перед продажей. Высокие голые стены позволяли эхо разгуляться от одного угла в другой. И вся обстановка внутри казалась такой напряженно-похоронной, что любое твое движение приносило неудобства.
Переезд не составил особого труда. Мебель Алик разгрузил сам, а вещи из сумок в том же сложенном виде отправились заполнять комоды. Пытаясь узнать причину такого неожиданного поворота в нашей жизни, я осталась только с горсткой небрежных и раздражительных отклонений вроде «потому что», «отстань, ты не видишь, я делом занята», «не твое дело». Кевин говорил, что власти собиралась забрать квартиру, раз уж последние несколько месяцев мы все чаще сталкивались при входе с мужчинами в костюмах. Я в этом сомневалась, потому что Алик скорее продал бы дом дедушки и заплатил за все кредиты, чем переехал бы сюда. Мы, конечно, еще долго гадали, но точного ответа так и не получили.
К вечеру мы узнали, что нам придется перевестись в новую школу, потому что автобусы здесь не проходили, а отвозить на машине нас никто не собирался. Эта новость оказалась настоящим ударом. Смена школы в середине года не вещала ничего положительного. Люси практически разрыдалась, представляя, как ей придется вновь вливаться в новый коллектив, находить друзей и достигать прежнего положение, однако показывать своих переживаний перед Ив и Аликом она не стала. Ее лицо сохраняло невозмутимость до самого вечера, лишь бы не беспокоить родителей, потому что они раздраженно перебирали старый запыленный хлам в комнатах, ругаясь так, что их голоса тянулись на всю округу. Хотя стоило, наверное, показать, что им следовало подумать о том, как перенесут эти изменения дети, прежде, чем принимать решения.
Но вот когда мы остались наедине, Люси, наконец, дала волю чувствам, болезненно терзавшим ее весь день.
- Ну почему мы переехали именно сейчас, Грейс? – Плаксиво жаловалась она, теребя костлявые пальцы. – Все мои друзья остались там, а я теперь совсем одна. А если мне не понравится в новой школе? А вдруг там плохие дети, и они не захотят со мной дружить? А если там плохие учителя?
Я не разделяла ее переживаний, прекрасно зная, что эта «насущная» проблема будет решена практически мгновенно, учитывая ее особую харизму, ум и привлекательность. Кевин шептал мне, что она хочет внимания, поэтому и устраивает сцены посреди ночи. На самом деле ей просто некому было высказаться. В таком юном возрасте любые изменения превращаются в колоссальные душевные потрясения, влекущие за собой несусветное количество вопросов и переживаний. Поэтому я дождалась, когда эмоциональный всплеск утихнет, попыталась привести ее в чувства, расхвалив все ее достоинства, и добавила, что каждый обидчик будет иметь дело со мной, а драться я умела не хуже мальчиков. Она, наконец, остыла, приготовила самый красивый наряд на утро и легла спать.
- Мне там больше нравилось, чем здесь, - шепнула она напоследок и закрыла глаза, натянув одеяло по самую макушку.
С этим я была согласна. Комнаты на втором этаже отапливались совсем слабо, поэтому спали мы в шерстяных носках, в двух футболках и теплых штанах с начесом. Наверное, поэтому Кевин каждый раз уходил в гостиную, ближе к теплым батареям и просторному раскладному дивану.
Скрипучие лестница и двери, сдвигаемые ветром посреди ночи, наводили ужас, поэтому здоровый сон мне только снился. Я не могла уснуть долгое время, глядя на качающуюся как маятник лампочку под потолком и раздумывая над тем, откуда в доме мог возникнуть ветер. В конце концов, бросила эти безрезультатные попытки и отправилась на обыски открытой щели в доме. Они заняли не так много времени. Стоило мне выйти в коридор, как по моим дрожащим рукам прошелся ледяной поток воздуха. Я взглянула наверх и заметила закрашенную под цвет потолка дверь чердака. Надо было встать на лестничные перила, чтобы дотянуться до ручки, и без опоры провернуть это дело оказалось вдвойне страшнее. Но я все-таки добилась своего, и через пару секунд из открытой двери вывалилась тяжелая железная лестница, не дотягивающая до пола всего пару сантиметров. Надо мной открылась черная дыра, в которую я долго всматривалась в надежде разглядеть какую-нибудь мельчайшую деталь. Мне было всего четырнадцать лет, и всякие неудачные концовки фильмов ужасов, которых я насмотрелась в детстве, уже крутились в моей голове, советуя отправиться обратно в комнату.
- Может не стоит туда заходить? – Спросил меня Кевин, как призрак появившийся за спиной.
- Я тебя разбудила? Извини, - протянула я, - я думаю, там ничего нет. Только крысы, может. И пауки. Вряд ли там будут маньяки.
- Но ты же слышишь какой-то шум?
- Я думаю, это ветер.
- Может, разбудить Ив?
- С ума сошел? За ней проснется Ева, начнет кричать, разбудит Алика и все. Мне конец. Они шкуру с меня сдерут за такое.
- Ну, Грейс, ты же не глупая. Зачем тебе туда подниматься?
- Утолить интерес.
Внутри было жутко холодно и сыро. Частый ремонт крыши сказался на том, что практически каждая деревяшка гнила от влаги, оставленной после дождя, а в некоторых местах все еще сохли небольшие лужицы, покрытые слоем пыли и паутины. Центральная часть пустовала за исключением нескольких стропил, с трудом удерживающих массивную черепицу. Справа, под проникающим сквозь щели светом луны, стояли отломленное наполовину пианино, у которого отсутствовала часть клавиш, и разноцветные горы тряпок, отдающих спиртом и пропитанных каким-то жирным маслом. Слева, в тени, ютились несколько старых коричнево-черных чемоданов, к которым я и направилась.
Двое не открывались ни при каких усилиях, а третье и дернуть не пришлось, как незафиксированная крышка с грохотом скользнула вбок. Я прислушалась к звуку из спален, но ничего не поймала. Видимо, всеми в доме овладел крепкий глубокий сон. Внутри чемодана с тончайшей аккуратностью были разложены с одной стороны – разрисованные листы бумаги, а с другой – кисти, выдавленные тюбики, пустые баночки и заляпанные наборы красок. Дрожащими от холода руками Кевин дотронулся до верхнего листа, и на его пальцах остался толстый слой пыли. В чемодане по большей части были пейзажи – морские, горные, наш зимний сад, и совсем немного детально проработанных портретов. Незнакомые испещренные морщинами лица смотрела на меня своими потускневшими взглядами, полными боли и слез. Такая тонкая работа лишила меня дара речи, только Кевин, пересаживаясь с одного места на другой, восторженно восхвалял руки мастера. Мастером, кстати, оказался мой дедушка. Картины были подписаны его именем, а один из портретов изображал до того знакомое молодое лицо, что мне не понадобилось и минуты, чтобы разглядеть в нем Алика.
Тогда я и выяснила причину, по которой у них с отцом не складывались отношения. Алик терпеть не мог творчество и всех, кто в нем был замешан. Я знала этого, потому что каждый раз, когда на телевизоре выскакивала реклама магазина художественных принадлежностей, или в фильме главным героем оказывался художник, музыкант или танцор, он раздраженно и немедленно переключал канал либо совсем выключал телевизор, выгоняя нас из гостиной.
Услышав краем уха скрип кровати, я решила не испытывать удачу, вернула все на свои места, и мы с Кевином спустилась вниз и разошлись по комнатам.
Следующие несколько дней я не могла выбросить из головы увиденное на чердаке чудо. Каждую минуту я вспомнила эти живые портреты и скрупулезные пейзажи, представляя, какого труда стоили такие работы и что, возможно, я сама смогла бы их повторить. Мне очень сильно тогда захотелось поговорить об увиденном с Ив и выяснить все о дедушке. Она уж точно должна была знать о своем тесте больше, чем я. Попытки начать разговор не увенчались успехом. Стоило мне упомянуть кого-нибудь со стороны Алика, как она тут же закатывала глаза и сразу меняла тему либо вовсе уходила из комнаты по «срочным делам». Алика спрашивать об отце, с которым они не общались десятки лет и которого он всем сердцем ненавидел, я так и не решилась.
Возможно, благодаря такому открытию перевод в новую школу не оказал на меня сильного воздействия. Я приходила ровно к началу занятий, на переменах стремглав бежала в библиотеку в поисках художественных книг, листала толстые цветные страницы и рассматривала картины великих художников, затем возвращалась в кабинет, отсиживала следующий урок и снова бежала к книгам. Никто меня не заботил, и отсутствие друзей я замечала только когда Люси появлялась со своими новыми подругами. Кстати говоря, как я и предполагала, она и пальцем не пошевелила, как вокруг столпились одноклассники, восторженные ее длинными темными волосами, шикарной искренней улыбкой, острым чувством юмора и невероятным для них складом ума. Люси вновь стала самой популярной девочкой в своем окружении, и все вновь пытались заслужить ее уважение. Она уже и думать перестала о прежней школе и прежних друзьях, с которыми поначалу пыталась сохранить контакт, но которые чересчур внезапно оказались завалены «делами» и не могли брать трубку, чему Люси, как обычно, верила. Сначала я очень сильно переживала за ее настроение, которое вот-вот готово было скатиться вниз с той возвышенности, на которой стоял наш новый дом. Но моя сестра не готова была терпеть такое отношение к себе, поэтому совсем скоро оправилась и вернула все на свои места. Хотя на ее лице и можно было заметить скрытые отпечатки грусти.
Очень часто мы виделись с ней в библиотеке. Я изучала очередной пейзаж, а она брала очередную стопку книг, которые прочитывала всего за пару недель, оставляя всех учителей и, в особенности, библиотекаря с восторженно разинутыми ртами. Ничего не изменилось. Она была счастлива за себя. А я была счастлива, что хоть где-то могла видеть ее задорную улыбку, даже если вызвана она была искусственными преходящими вещами. И хочу напомнить, ей было всего одиннадцать лет. Так что гордость моя была вполне обоснована.
Через некоторое время я все-таки решилась вновь заглянуть на чердак. Дождалась, пока весь дом утонет в цветных снах, на цыпочках вышла в коридор, на этот раз осторожно открыла дверь, придержав рукой лестницу, так что она не издала ни единого звука, снова заметила рядом Кевина и поднялась наверх. Просидела весь вечер, изучая пейзажи дедушки. Портреты не так сильно меня притягивали, а вот горы и моря, которых я никогда в своей жизни не видела, оставляли внутри легкий отпечаток теплой грусти. Я думала, видел ли он это на самом деле или его воображение настолько тонко чувствовало мир? Можем ли мы думать о мире, не зная его? Или все наши неопытные представления, какими бы схожими ни были с реальностью, все же не смеют претендовать на место самой реальности? Тогда зачем он писал? Чтобы слиться с реальным миром или создать свой собственный?
Так продолжалось практически весь месяц, и за неделю до Нового года я решила подойти к Ив и попросить записаться в художественную школу. На улице стоял холодный зимний вечер. Впервые за долгое время выпал снег, но совсем скоро растаял, оставив за собой ледяные дороги. Я подобрала время, когда Алика еще не было дома. Внизу в гостиной играла Ева – разбирала и собирала какой-то старый конструктор, которым еще баловался Кевин, а на кухне сидела Ив, безучастно наблюдая за кипящей на плите водой. Я подошла и чуть убавила огонь, пузырьки перестали агрессивно лопаться и расплескивать воду во всей плите. Добавила туда немного соли и приготовленную миску макарон, а затем села за стол перед Ив.
- Мам, мне нужно с тобой поговорить, - сказала я.
- Говори.
Она встала из-за стола и начала рыскать в шкафах в поисках тарелок.
- Ты можешь, пожалуйста, сесть? У меня правда серьезный разговор.
- Ну что такое случилось?
Она вздохнула и, хлопнув дверью шкафчика, присела обратно.
- Я хочу записаться в художественную школу.
- Зачем?
- В смысле? Чтобы научиться рисовать.
Она нахмурилась и поджала губы – пыталась рассчитать, во сколько это обойдется в деньгах, не помешает ли учебе, не стану ли я отнимать у нее время, пригодится ли это в будущем и прочее, чтобы найти объективную причину отказа. Будучи подростком, я пыталась видеть в этих молчаливых отступлениях нотки позитива и оправдывала их беспокойством за мою безопасность. Ведь по большей части вся наша с Кевином и Люси жизнь к тому моменту состояла из отрывочных и отчасти туманных сцен в стенах дома, а затем в стенах школы. Весь мир, с которым мы были знакомы, умещался в нескольких улицах и нескольких соседях. Не так часто нам удавалось сворачивать в ближайший переулок, обходить квартал и возвращаться обратно на нужную улицу – единственная возможность увидеть больше, чем нам позволяли. Нам все еще не разрешалось гулять с друзьями или посещать мероприятия, за исключением школьных, если они проводились до шести вечера. Люси приходилось врать своим подругам, которые настойчиво пытались вытащить ее из дома. А мне приходилось врать Ив, чтобы посидеть в библиотеке дольше обычного. Эти несколько минут, которые мы тратили на дорогу, оставались самой желанной и, наверное, единственной возможностью избавиться от удушающих оков воспитания. Они называли это именно воспитанием. Что ж, будь так, но я до сих пор не понимаю, чего именно они добивались, сводя воспитание к домашнему аресту.
- Ты не можешь сама рисовать? Дома. В этом нет ничего сложного, я думаю. Купи себе краски и гуашь. Зачем тратить время и деньги на школу?
- Я могу, но это не будут профессиональные работы.
- Зачем тебе профессионально рисовать?
- Да как зачем?!
- Вот видишь, - спокойно продолжала она, - ты сама не понимаешь, зачем тебе это.
Ив подошла к плите и пару раз помешала макароны, проверив их на готовность, затем включила вытяжку и наполовину прикрыла кастрюлю крышкой с отломленной ручкой.
- Я и так весь день сижу дома, - сказала я, - я ничего никогда у вас не просила. Можно мне хотя бы один раз в честь праздника получить подарок?
- Ты сейчас на Новый год намекаешь, чтобы разжалобить меня? Что ты еще хочешь? Может, тебе дворец подарить? Может, мне найти работу, чтобы ты могла профессионально рисовать? – Слово «профессионально» она произнесла с особой неприязнью, брезгливо искривив лицо. - Я же сказал нет, Грейс.
- Ты не сказала нет.
- Не нужно быть гением, чтобы понять, что мне это не нравится.
- Но мне-то нравится.
- Профессиональное рисование тебе в жизни не поможет. Никто за это не будет тебе платить. Тем более, кто знает, сколько времени эти занятия у тебя будут отнимать. Тебе сейчас нужно об учебе думать.
- Это же всего лишь художественная школа, всего пару часов занятий, она даже недорого стоит, я что так много прошу?
- Ты что меня не слышишь?! Прекращай, я сказала! Мало того, что твой отец с Евой каждый день треплют мне нервы, так теперь еще и ты со своими прихотями. Иди лучше уроками займись. Я не помню, когда последний раз тебя за учебниками видела.
- Если бы я не делала уроки, у меня не было бы таких оценок.
- Ну так радуйся, что у тебя такие оценки. Будет, чем гордиться.
- Ну пожалуйста...
- Грейс, отстань, прошу тебя, я устала от твоего нытья. Нет. Все, не продолжай.
На этом разговор был окончен. Она продолжила заниматься ужином, а мне ничего не оставалось, как подняться в комнату и опустошенно лежать на кровати, не имея представления, что делать дальше. Впервые за долгое время я решилась что-то попросить для себя и получила такой грубый отказ, словно мои капризы перешли все грани приличия. Пора, наверное, заметить, что за всю жизнь Ив и Алик ни разу не раскошелились на подарок ни для меня, ни для кого-либо другого. Каждый раз с наступлением Нового года или наших дней рождения они скорбно присаживались рядом на диване и оправдывали отсутствие подарка финансовыми проблемами. А когда мы подросли, то они уже и не объясняли нам всех тонкостей семейного бюджетирования, а всего лишь разговаривали на повышенных тонах о проблемах с деньгами. Им это казалось достаточным аргументом для детей. Каждый раз. Четырнадцать лет подряд. Ни одного подарка. Скупость их кошелька не была сравнима со скупостью сердца. И, знаете, я бы ни за что не стала мусолить эту тему, если бы не перевод в новую школу. Когда все вокруг, пытаясь превзойти один другого, дружно делились предвкушениями предстоящих праздников и подарков, которых ждали от родителей, а я с разбитым от обиды сердцем смотрела на падающие хлопья снега, пытаясь заглушить их радостные голоса и совершенно не представляя, что такое «праздник». Неужели, думала я, он никогда не наступит? Неужели всю жизнь придется жалобно вымаливать для себя примитивные радости? Нежели?
Через пару минут Ив как ни в чем не бывало позвала меня ужинать. Она терпеть не могла, когда я отказывалась от еды – боялась, что у меня заведутся глисты, и нам придется «шастать по вонючим грязным больницам». Поэтому я не рискнула отказаться и молча спустилась вниз. К тому времени все члены семьи уже сидели за столом, включая Алика, как из-под земли появившегося в доме. Я заняла свое место за крохотной тарелкой слипшихся макарон и посодействовала началу очередной бессмысленной ссоры.
- Что произошло? – Спросил Алик. – У Грейс такое лицо, как будто она съела жабу.
Ив безразлично пожала плечами, продолжая помешивать макаронную кашу с не менее кислым лицом.
- Я вообще-то вопрос задал.
- У своей дочери и спрашивай. Как видишь, кислая рожа не у меня.
Люси рядом напряглась, чувствуя приближение ссоры. Все знали, что с Аликом надо было разговаривать особым образом, и такой тон со стороны жены он не стал бы терпеть ни при каких обстоятельствах.
- Да мне плевать, у кого там кислая рожа. Если я задал вопрос, я жду нормальный ответ! Ты свой характер мне здесь не показывай!
Его кулак с такой силой треснул по тонкому столу, что Люси рядом дернулась от страха и уронила вилку, а когда спустилась ее доставать, я заметила в уголках ее глаз блеснувшую под светом лампочки слезу.
- Не надо мне затыкать рот в промежутках между твоими запоями.
- Это ты будешь судить мою жизнь?!
- Да!
- Да ты никаких прав не имеешь говорить обо мне!
- Не забывай, что мы, к сожалению, тоже часть твоей паршивой жизни, кретин!
- Что ты сказала?!
Алик в ярости вцепился за ближайший стакан и уже замахнулся на Ив, как Люси вытянула руки через стол и сдавленно выкрикнула:
- ПАПА, НЕТ!
Не взглянув на Люси, он метнул стакан на пол и встал из-за стола. Осколки с треском разлетелись по всей кухне.
- Уберешь здесь, - добавил он и, не дотронувшись до ужина, вышел из дома.
Ева разрыдалась сразу же, как захлопнулась входная дверь. Мы с Люси, оледеневшие от страха, с застывшим пустым взглядом смотрели кто-куда. Она - на Ив, я – на дергающиеся руки сестры.
- Ева, замолчи и не вставай со стула! – Злостно крикнула Ив и взялась собирать по полу осколки. Но тут вдруг бросила несколько стеклышек на стол и обратилась ко мне:
- Знаешь, что? – Ее тонкие розовые губы дрожали то ли от злости на меня, то ли от страха остаться изувеченной Аликом. - Делай что хочешь, ясно? Только убери с лица эту паршивую мину.
Ив практически обожала эту фразу. «Делай, что хочешь». Она использовала ее повсеместно, да с такой страстью, словно вкладывала в нее хоть какое-нибудь маломальское значение. Словно после этих слов я действительно бежала и делала, что хотела. Она совершенно не имела понятия, что мне от нее не разрешение требовалось...
Уже когда мы поднялись к себе в комнаты, Люси попыталась вытрясти из меня правду, но я не решилась ей что-либо рассказать, боясь, как бы она ненароком не проболталась Алику.
- Извини, что тебе пришлось это видеть, - сказала я только, стоя в дверях, - постарайся уснуть, у тебя завтра контрольная.
Люси обвела комнату растерянным взглядом, в котором я прочитала свойственное ей беспокойство. За Ив. Она думала, что, вернувшись, Алик продолжит ссору и при отсутствии детей уж точно не ограничит себя в агрессии. Такое вполне вероятно могло произойти, и я уже успела привыкнуть к такому порядку вещей. Но она и не подозревала, что последние несколько дней они не спали в одной комнате. Ив оставалась с Евой наверху, а Алик либо ночевал в гостиной, либо вовсе не возвращался домой. Мои ночные вылазки на чердак даром не прошли. Поначалу, услышав тихий шепот на нижнем этаже, я подумала, что к нам пробрались воры, чему могла способствовать бумажная входная дверь. Но затем, проследив за этим шепчущим голосом, поняла, что это был Алик, бормочущий под нос какую-то знакомую песню. Пьяный он завалился на диван и пролежал там до самого утра, пуская свой тяжелый храп на весь дом. В какой-то из дней он попытался раздеться при входе и зайти в спальню, но Ив не пустила его даже на второй этаж. И уже тогда я поняла, что такое положение вещей было конечной точкой их отношений. Дальше следовала только смерть.
Уложив Люси, мы с Кевином, укутанные пледом, остались в гостиной второго этажа. Здесь подоконники были шире обычных, и на них легко можно было уместиться таким крохам, как мы.
В небе кружились крупные хлопья снега, цепляясь за провода и ветви деревьев и не добираясь до земли. Оледеневшая дорога тянулась наверх по склону под блеклым светом луны и, огибая административное здание в конце квартала, сворачивала направо. Крохотные частные дома, фасады которых прятались за высокими железными воротами, стояли в сонном молчании. Кое-где в окнах еще мелькал свет. Так и хотелось прильнуть к холодному окну, оставив на нем отпечаток тепла, и вновь укутаться в шерстяной плед, тяжело свисающий с ног. Все вокруг было до того спокойно, что даже отчасти успокаивало.
Мы думали о том, что будет дальше. К чему, наконец, приведут эти нескончаемые ссоры, с каждым днем обретающие все большую свирепость. В голове жужжали их сломленные крики, слова, вылетающие совершенно без раздумий, оскорбления, избавления от которых стояли смерти. Они переходили от личности к личности, не забывая попутно упомянуть каждого из нас, обвиняя в чрезмерной строптивости, чрезмерной послушности, чрезмерной крикливости, чрезмерной молчаливости, не имея представления о том, что звук поднимался до самой крыши, или имея... Все это сводилось к тому, что мы просто-напросто недотягивали до идеального образа, потому что, по мнению Алика, пошли в Ив, а по мнению Ив, - в Алика. Мы с Кевином переживали это вполне стойко, пропуская половину сказанного мимо ушей и умело изображая на лице равнодушие. Люси же последние несколько месяцев ходила сама не своя. Дерганая, рассеянная, молчаливая. Ссоры родителей сказывались на ней больнее всего, поэтому такое ее состояние приводило к тому, что периодически Ив и Алик от безысходности прекращали скандалить и мирно уживались до тех пор, пока ей не становилось лучше. Затем все возвращалось на круги своя. Первое время я была убеждена, что такой своеобразной жертвой она ищет способ их помирить. Но в тот вечер ее испуганный взгляд показал мне, что каждая такая сцена оставляла на сердце осадок, тяжелый и невыносимый осадок, способный заполнить собой целую бескрайнюю душу.
- Я поступила слишком эгоистично, нет? Надо было притвориться, что ничего не произошло. Но мне было так грустно, Кевин... Честное слово, так грустно, что я не могла улыбаться.
- В чем здесь может быть твоя вина? Ты имеешь полное право на чувства. Ив не следует заставлять тебя притворяться.
- Он ее чуть не убил, Кевин. Я как представлю лицо Люси. Как же сильно она испугалась. Ты видел, как тряслись ее руки? А я...
К горлу поступил комок слез, не позволивший говорить дальше. Я быстро сглотнула его, потерев глаза, и повернулась к окну.
- Она точно не разрешит мне записаться в художественную школу.
- Тебе ведь не нужно ее разрешение. Ты можешь добиться своего через бабушку.
- Мне нужны деньги, Кевин, - ответила я шепотом, не сводя глаз с потеющего стекла, - если я хочу рисовать, мне нужны будут деньги.
- Ты ведь можешь найти подработку.
- Не могу, у меня есть всего полчаса, чтобы успеть со школы домой. Через тридцать одну минуту начинают звонить и узнавать, где я.
- Но ты можешь...
Его лоб рассекала тонкая морщина, а глаза исследовали мое отчаявшееся выражение лица.
- Что? Что я могу?
Он покачал головой.
- Не знаю. Кажется, ничего
Как же было обидно мне – четырнадцатилетнему подростку – узнать о несправедливости мира так рано.