Убей своих родителей

Мы с Кевином были неразлучны с самого рождения. Сколько себя помню, ни одна минута моей жизни не обходилась без его заунывного присутствия. И это больше радовало, чем доставляло неудобства.
Мы росли вместе, кушали вместе, играли вместе в уличной песочнице, полной дождевых червей и листей вишневого дерева, сооруженной при строительстве дома, ходили вместе в детский сад, попутно жалуясь на омерзительный вкус манной каши с гигантским куском сливочного масла, спали вместе, гоняли вместе соседских кур во внутреннем дворе немногоквартирного дома, болели вместе, лопали вместе шоколадное мороженое, подбирали вместе бродячих котов по всей округе и получали за это по попе от родителей тоже вместе. Все это были наши ежедневные традиции, которые мы беспрекословно выполняли и которым не приходилось долго ждать нашего внимания.
Нам с ним не требовались ни язык, ни голос. Мы понимали друг друга на совершенно ином, более глубоком уровне, чем примитивная речь. С полуслова, с полувзгляда, с полувзмаха ресниц. Мы существовали как единое цело, и это порой не то, чтобы пугало, а скорее поражало своей естественностью. Наши голоса раздавались в округе только в случае чрезвычайных происшествий вроде нападения собак, приезда какой-нибудь неизвестной ранее машины, внезапно разразившегося на горизонте грома и прочей непредвиденной в обыденный день ерунды. В остальные дни мы были тихи и немы как рыбы. Возможно, именно по этой причине к четырем годам нам пришлось невольно записаться к психологу-логопеду, чтобы он сумел совершить чудо и «вернуть» нам дар речи. До чего же поразительная была реакция у всех собравшихся в кабине родственников, когда мы с Кевином разразились хохотом и стали без умолку болтать с врачом о последней подобранной кошке, которая при невиданных нам обстоятельствах лишилась хвоста и глаза.
Мое первое воспоминание было именно об этом. О том, как мы с ним, держась за руки, подбираем бродячих котов, исхудалых, дрожащих, одиноких котов, слоняющихся по дворам и нуждающихся в человеческой ласке. Уже тогда, не зная даже, на какую сторону правильно надевать штаны, мы по наитию сопереживали их страданиям, прятали на время в крохотной кладовке, чтобы родители ненароком не застали животное и не вышвырнули на улицу, поили молоком, которое доставалось нам на завтрак, купали, причесывали, окутывали в одеяло и засыпали. Засыпать с котами мы любили больше всего. Отдавали всю свою любовь во сне, а наутро расставались под родительскими криками, сожалея, что не способны подарить свое добро каждой крупице этого мира.
До сих пор остается загадкой, как у детей в таком раннем возрасте формируются моральные представления. Как им удается отличить добро от зла и, самое удивительное, ступить именно на сторону добра? Ведь она во многом сложна и прихотлива для эгоистичной деткой души. В любом случае, мы с Кевином были именно теми детьми, которые с лихвой продали бы душу ради спасения всех котов на свете. Но нам этого не позволяли делать.
К тому времени, когда мы закончили скоростной курс лечения у логопеда (родители, кстати, очень сильно разозлились, что им пришлось потратить впустую столько денег, заплатив за месяц вперед), Люси – моей младшей сестре – исполнился целый год, и теперь мы вместе могли резвиться во дворе и пачкаться в грязной песочнице. Правда, за ней требовалась особая слежка, но забота о котах дала мне бесценный опыт, в связи с чем Ив – женщина, которая нас родила – смело оставляла ее под моей опекой, занимаясь своими насущными делами.
Люси была нашей с Кевином противоположностью. Ее темные волосы на фоне наших золотистых локонов, поражали своей простотой, а карие глаза в сравнении с нашими янтарно-зелеными, тускло прятались за густыми иссиня-черными ресницами. Доброта ее сердца не могла сравниться с нашей, но сдержанное спокойствие и беспристрастное отношение ко всему происходящему вокруг притягивали любовь каждого уставшего от детских капризов человека. Она справлялась с внешней жестокостью безразличием и каким-то внушенным осознанием неизбежности этой жестокости. И к трем годам терялась среди груды домашней мебели, не беспокоя родителей даже в случае острого чувства голода. Люси росла очень умным ребенком, схватывал все на лету, не нуждаясь в стократном объяснении. С двух лет, следя за Ив, она умела заправлять постель, криво и косо, но все же. Вскоре научилась убирать за собой тарелку со стола, оставлять вещи там, где находила их, чистить обувь после игры в песочнице и собирать по дому брошенный Кевином мусор.
Я ее очень сильно любила. Но меня как-то непривычно беспокоило отсутствие эмоционального фона и хоть каких-нибудь примитивных проявлений чувств (это я понимаю сейчас, тогда я не могла дать такое точное описание своих переживаний). Особенно когда я делилась с ней собранным во дворе букетом ромашек, а она принимала его с сухой улыбкой, а затем оставляла в сторону, как ненужную вещь, продолжая безучастно копаться в песке. В шесть лет такое отношение могло расстроить любого ребенка, в том числе и меня.
Кевин убеждал меня, что нам не стоит с ней дружить, но я пыталась сделать все возможное, чтобы стать ей не только любящей сестрой, но и самым близким другом. Люси это знала, и я чувствовала, что с каждым годом наша с ней связь укреплялась. Я видела это в ее внимательном взгляде, с которым она слушала мои рассказы о выдуманных принцах, увиденных мною во дворе, о волшебных мирах, в которые я попадала во сне и о многих других увлекательных приключениях, происходящих за пределами нашей квартиры. Правда, какой-то частичкой своей детской интуиции я догадывалась, что она мне не верила. Слушала, кивала, улыбалась, но сомневалась в каждом вылетевшем слове.
У Кевина же с Люси не сложились отношения с самого ее появления в нашей компании. Он был озабочен мной и моим вниманием, а я тогда стремилась помочь Люси влиться в наш мир, уделяя ей, видимо, больше времени. Ревность разгорелась ярким пламенем в его детском сердце и исключила любую возможность для появления каких-либо положительных чувств между ними. Долгое время мне приходилось общаться с ними по расписанию, чтобы избежать возникающих к тому времени ссор, и это ужасно сказывалось на атмосфере веселья – она медленно умирала, расстраивая меня с каждым новым днем. И я уже даже была готова смириться с таким положением вещей на всю оставшуюся жизнь. Однако, несмотря на эмоциональную скупость Люси, Кевин все-таки переборол свою ревность и, стремясь вернуть прежнюю задорную Грейс, старался возбудить в нас с Люси эти недостающие эмоции своими шуточными представлениями, которые мы устраивали теперь каждый вечер перед сном, и искрящейся добром улыбкой. В конце концов, из нас выходила неплохая компания одурманенных прелестями жизни детишек.
Возможно, благодаря своей доброй душе Кевин занимал особое место в моем сердце, будучи практически всем, что я имела в то время, будучи моим улучшенным отражением, преданной тенью, которая вопреки всем существующим правилам присутствовала рядом даже в самую пасмурную погоду. Единственное, что нас отличало – куртки разного цвета, ведь взрослые в то время разделяли цвета по половому признаку, а мы податливо их поддерживали, хотя частенько менялись вещами.
Когда я пошла в первый класс, нужда в них проявилась пуще прежнего. С Люси я чувствовала себя как будто бы нужной, потому что в школе мой круг общения сузился до сверстников, которых не интересовали ни мое мнение, ни мои советы, и которым было ровным счетов наплевать, хочу я им помочь чем-то или нет. Люси же постоянно заваливала меня вопросами, нуждаясь в моих маломальских бытовых знаниях. Так изо дня в день я объясняла, почему мы с Кевином подбирали больных кошек, почему наш старый сосед всегда ездил на металлическом кресле с большими колесами, из-за чего постоянно ругались родители, почему нам запрещалось уходить дальше песочницы, могла ли она не есть манную кашу в садике и прочие волнующие ее вопросы.
Без Кевина же я вовсе не могла жить. Я бы никогда этого не поняла, если бы нас не разделили на, как мне казалось, чересчур долгий срок, хотя на самом деле это было всего пару недель. Случилось все за день до уроков, когда мы с Ив возвращались от бабушки. Его куда-то увезли на большой белой машине, и мне пришлось целых две недели сидеть с какой-то противной рыжей девочкой, цепляющей меня за ногу каждый раз, когда мы встречались с ней в узком коридоре школы. Ее ужасающие кривые зубы с торчащими желтыми клыками снились мне по ночам, а злорадный смех отдавался в каждом углу города. Это были по-настоящему невыносимые две недели. Я плакала каждую минуту, прося отсадить меня от нее и вернуть обратно Кевина. Внутри разгоралось такое болезненное чувство потери, поднимаясь к горлу тошнотворным сгустком, что я не засыпала по ночам в страхе задохнуться. Родители пытались объяснить мне, что он заболел и просто-напросто не мог пока посещать уроки (хоть выходило у них это слишком грубо, словно я не имела никаких прав на чувства), а учительница постоянно жаловалась им, что я совершенно замкнутый ребенок, которого в срочном порядке следует записать к психологу, потом что я не способна общаться со своими сверстниками и провожу каждую перемену в одиночестве в дальнем углу школьного двора. Но я не нуждалась ни в каком психологе, из-за упоминания которого родители в очередной раз разругались, не забыв обвинить меня в какой-то дефективности. Мне в принципе никто не нужен был, кроме Кевина. И когда он, наконец, поправился и стал ходить вместе со мной на занятия, я стала, наверное, самым счастливым ребенком на планете. Его, конечно, посадили с каким-то другим мальчиком, который раньше сидел один, а меня так и оставили с этой рыжей бестией, но теперь даже это не могло испортить мне настроения. Я чувствовала себя такой достаточной и счастливой, что даже учеба давалась с небывалой легкостью.
Правда я не могу сказать, что он был таким же, как и до болезни. В нем произошли очень странные изменения, которые я чувствовала, но в силу возраста не могла понять. Он вдруг замкнулся в себе, стал таким тихим и молчаливым, что невольно потянул меня за собой, превратив в такого же спокойного и скромного ребенка. Единственное, что осталось нетронутым – наше с ним общение и наша с ним близость. Как ребенок, я довольствовалась и этим, тайно надеясь, что в скором времени прежний Кевин вернется домой.
В остальном - все вернулось на круги своя, оставалось только наслаждаться жизнью, чем мы собственно и занимались.
Хотя, на самом деле, я вам солгала, ведь школа не позволяла наслаждаться мне жизнью. Первый год пролетел незаметно для всех участников этого процесса – нас с Кевином, родителей и учителей. В начале сентября родители устраивали систематические посещения кладбища. Это было в новинку, и мы с Кевином гадали, по кому же родители носили траур. Люси в обсуждениях не участвовала, потому что она была ближе всех к рождению, поэтому понять смерть для нее было невозможно. В конце концов, мы догадались, что родители покупали красные розы для того самого соседа, который отживал свои последние дни на металлическом кресле. Поняли мы это, когда одним теплым сентябрьским днем не увидели его на привычном месте – под ветвистым старым кленом недалеко от нашей песочницы. А затем он вовсе пропал из виду, не появляясь даже в окнах квартиры, расположенной на первом этаже, не отпуская тень на пожелтевший тюль и не выпуская сигаретный дым через разорванную москитную сетку. Тогда я впервые столкнулась со смертью. Осознала ее и признала такой мерзкой и гадкой, что решила никогда в этой жизни не умирать. Особенно на металлическом кресле.
Люси с Кевином вконец перессорились. Стоило ей появиться в комнате, как он тут же выходил на улицу, лишь бы не находиться с ней рядом. Она же к этому относилась совершенно бесстрастно, не реагирую ни единой мышцей своего не по-детски осознанного лица на его небрежные выходки, даже не бросая на него обидчивый взгляд. Мне кажется, виной тому – школа, которая отобрала у нас те драгоценные минуты, проводимые вместе за стенами квартиры, когда они еще с лживым усердием сохраняли дружескую атмосферу, и заполнила жизнь уроками и домашними заданиями, после которых оставалось время только на еду и сон. Я делала попытки спросить у Ив назначение всех этих глупых занятий, где каждый из нас терпел оскорбления, крики и пренебрежительное отношение учителей, но она безразлично фыркала, отмахивалась и говорила что-то типа «все ходят в школу, так принято». А мне этого жутко не хватало. Мне нужны были доказательства необходимости посещения школы, иначе каждое утро превращалось в череду плаксивых безрезультатных просьб оставить меня дома. Тогда Кевин решил взять на себя роль родителя и объяснил мне, что школа дает нам знания о мире, в котором мы живем, и людях, которые нас окружают, поэтому, чтобы понимать все правильно, надо ходить на уроки. Слабыми, конечно, вышли доводы, но я успокоилась. Хотя позже, как присосанная к этой проблеме пиявка, поинтересовалась, почему тогда Люси знает о мире больше нас? Вот тогда уже он фыркнул и отмахнулся. Как ни крути, если люди невзлюбили друг друга с самого начала, вероятность, что это произойдет через время – ничтожно мала. Тем более, если речь о родственниках, которых не выбирают.
Я не стала лезть в их отношения и обрабатывать истекающие неприязнью раны, потому что Кевин уже со слезами на глазах просил оставить его в покое вдали от Люси и родителей. Его лицо напоминало осеннюю землю – желтую и мокрую от листвы и дождя. Единственный человек, с которым он искренне хотел проводить время, была я, и он, прильнув своей золотистой головой к краю моей кровати, повторял эти слова каждое утро как приветственное слово, следуя за мной по пятам. Я оставалась одна только в ванной и в туалете. Все остальное время от него невозможно было отвязаться. Я уже говорила, что любила его. Но порой казалось, отступи я хоть на шаг, его крохотное сердце не выдержит и разорвется прямо у меня на глазах. Эти неприятные мысли появлялись не без основания. Каждый раз, когда я просила его оставить меня на пару минут, он со всхлипами падал мне в ноги, цеплялся за них мертвой хваткой и не отпускал до тех пор, пока я не меняла свое решение. Какая-то маниакальная привязанность, знаете ли. Такое не каждому понравится.
Помимо всего этого к концу весны (и учебного года, к счастью), я заметила за Ив некоторые изменения. Она непривычно располнела, набрала килограммов десять и выпустила перед собой толстый круглый живот, низ которого выглядывал из-под короткой футболки. Она стала есть в три раза больше, поэтому мы с Кевином и Люси заметно исхудали. На плите можно было найти какие-то отвратительные комбинации «блюд», например, из гречневой каши с тертым яблоком и сыром, залитой малиновым вареньем, которые привозила бабушка, или сухой дрожжевой лепешки с картофельно-йогуртовой начинкой. Бабушка, к слову, часто стала появляться в доме, присматривая за нами и за Ив, которая в силу своего ожирения и пальцем шевельнуть не могла, не то, чтобы встать с провалившегося под ней дивана. Я с детства проявляла к бабушке самые теплые чувства, отчасти от того, что видела схожие чувства и в ней, а отчасти от того, что она позволяла оставлять дома подобранных котов, чем мы собственно и занимались – кормили котов, пока она кормила Ив. Люси убеждала меня, что в скором времени у нас появится младший братик или сестренка, но я не знала, как она могла такое понять, поэтому и пропускала эти слова мимо ушей, совершенно не учитывая ее не соответствующую годам образованность.
В начале августа у нас действительно родилась сестренка. Ее назвали Евой. Я видела, какой праздник устроили соседи сверху, когда у них родился первенец, даже умудрилась выклянчить кусочек торта с сырным кремом, который полюбила на всю оставшуюся жизнь, и поэтому ждала такого же праздника у нас. К удивлению, ни торта, ни пирожных, ни шаров, ни гостей, ни каких-либо положенных гуляний я не дождалась. Единственный отпечаток праздника томился в глазах бабушки, трепетно ухаживающей за новорожденной Евой. Ив отсыпалась дни напролет, а Алик – мужчина, который способствовал моему рождению - угрюмо расхаживал из кухни в гостиную, всем своим кислым видом выражая негодование от случившегося. С ним мы не были близки. Я бы даже сказала – мы были с ним совершенно чужими людьми. Он редко появлялся дома. На вопросы Люси о том, где пропадает ее отец, Ив хмурила брови и говорила, что он работает. Но это было явной ложью. Об этом мне подсказывали Кевин и ее уклончивый тон. Более того, из разговоров (а так как в моей семье не было принято беседовать с детьми, единственным источников информации для меня служили разговоры взрослых) я узнала, что мы владели небольшой, я бы даже сказала, крохотной кондитерской, где производилось такое же крохотное количество печенья. Нам она досталась в наследство от покойного дедушки – отца Алика. Еще в начале нулевых эта кондитерская приносила небывалую прибыль, на которую Алик купил новую квартиру, сделал дорогой, роскошный и при этом вычурный ремонт, купил себе «мерседес» новейшей комплектации и получил какое-никакое, но уважение со стороны всех своих знакомых. На этом счастливая часть истории нашего дома заканчивается. Дальше город настигла волна предпринимательства, открылось еще десятка два таких же кондитерских, и пошли бесчисленные долги, которые он коллекционировал благодаря своей мнимой щедрости. «Стоит какому-нибудь вшивому «другу» заявиться на порог дома, как ты тут же выворачиваешь свои карманы, оголяешься, отдаешь ему свою одежду, деньги, жену, детей, дом, машину и жизнь, только чтобы не слыть в обществе нищим скупердяем, какой есть на самом деле», - говорила Ив между ссор, потому что Алик мог не заглядывать в кондитерскую неделями, запуская производство. Возможно, от этого дело и пошло на убыль.
Люси же верила каждому слову, представляя его неким героем. Знания, которые она черпала из научных сериалов и научных книг, пылящихся на нижней полке кладовки, вытесняли бытовую прозорливость, выставляя ее одной из самых наивных детей во дворе.
В те часы, когда Алик находился дома, я пряталась в углу комнаты между шкафом и стеной и дожидалась, пока он уснет или уйдет на улицу. Я его боялась. Очень сильно. До самых чертиков боялась. Так что мне даже снились кошмары, когда он невзначай молча бросал на меня свой строгий тяжелый взгляд из-под густых бровей. Этот, возможно, неоправданный страх вырос у меня лет в пять – в самый пик наших с Кевином проделок. В один из весенних вечеров, когда на небе разразился грохот молний и тяжелые, свинцовые тучи нависли над нашим двором, к двери подъезда прильнул крохотный котенок, мученически пища от страха надвигающейся непогоды. Мы возвращались с Ив из магазина, и только представьте, как я содрогнулась при виде этого беззащитного существа. Не успела Ив достать ключи и открыть дверь, как котенок уже согревался под моей курткой. К счастью, он не произнес ни единого звука, кроме вибрации от носа до хвоста, и я незаметно пронесла его в кладовку. Все прошло бы как обычно, если бы я второпях не забыла захлопнуть дверь, и он не выбежал за мной в коридор, уперся о тапки и застыл возле них, обнюхивая каждую ниточку. Пока я орудовала на кухне в поисках молока, Алик вышел из гостиной и, не заметив кота, наступил ему на хвост. От неожиданного писка он отскочил назад, ударился об угол полки, а затем поскользнулся на тапке. Раздалось пронзительное завывание, я выбежала в коридор и увидела, как Алик бросил котенка вниз по лестнице, а затем взял меня за шиворот и закинул на кровать попутно наваливая на меня ругательства. Я пролежала в кровати под одеялом весь остаток дня, умываясь солеными слезами. А следующие несколько дней избегала попадаться ему на глаза, пока однажды он не позвал меня, чтобы я подала ему пульт от телевизора. На этом наше мирное общение возобновилось, но бояться я его не перестала.
Короче говоря, рождение Евы приняли как должное. Даже Кевину, казалось, было абсолютно все равно. Пару раз к нам забегали родственники с коробкой конфет и какой-нибудь плюшевой игрушкой, бабушка готовила кофе, нарезала фруктов и угощала их приготовленным на скорую руку кексом – не более. Однажды зашла племянница Ив, которую моя бабушка просто терпеть не могла. Наверное, это была ее самая нелюбимая внучка – старшая дочь ее старшего сына, который после построения крупного в локальных масштабах бизнеса совершенно позабыл, кем он был первые тридцать лет, и кто помог ему подняться на ноги. После первого миллиона они с семьей переместились в самый роскошный частный район города, оставив всех своих родственников в глуши жилых домов. А затем в газетах все чаще и чаще начали мелькать новостные заметки о его мошеннических проделках, каждый раз суливших тюремный срок, но так и остающихся всего лишь скромными заметками. Он ходил с карманами нараспашку, раздаривая свое богатство «нуждающимся», но семью в такие моменты не вспоминал. Бабушка никогда его за это не карала. «Он не должен нам помогать, я его не для этого рожала. Но он мог хотя бы уберечь свое достоинство от феерического падения в жижу дерьма и не позорить мое имя. А этой высокомерной горгулье надо бы объяснить, что папины деньги не показатель ее личных успехов, и они не дают ей никакого права ставить себя выше остальных», - вот что она говорила нам с Кевином, подмигивая каждый раз, когда произносила нецензурное для нас слово.
К концу августа она вернулась к себе домой, потому что дедушка со своими примитивными бытовыми знаниями уже не выживал без нее, питаясь одной лишь картошкой и яйцами, и Ив, наконец-то, вернулась к жизни, вспомнив о существовании детей.
Следующие несколько лет прошли ужасно. Если в первом классе от меня не требовали особых успехов в учебе, то со второго за каждую плохую отметку (а плохой считалась та, что ниже пятерки) я получала в свою сторону несусветное количество оскорблений, поэтому зачастую не хотела возвращаться домой. Алик и Ив практически заставляли меня кропотливо заучивать страницы учебников до самого истощения сил, чтобы я возвращалась с пятеркой в кармане и пустотой в голове. Каждый день я выглядывала в окно, где резвились все мои друзья, и, сдерживая слезы, нехотя садилась обратно за стол, за которым проводила весь остаток дня. Сгусток обиды ютился в сердце, и уже никакие уговоры Кевина податливо принять эту несправедливость не могли меня утешить. Сутки напролет мы проводили в стенах дома. Нам разрешалось покидать квартиру только в определенные часы и только на определенное расстояние. Никакие творческие и спортивные кружки мы тоже не посещали. Родители видели в этом помеху для учебы и пустую трату времени, а я видела только пустую трату возможностей. Ситуация приняла ужасные обороты, когда в школу пошла Люси, для которой математические формулы давались с такой же простотой, как и заучивание стихотворения. Существует огромное количество механизмов регулирования мотивации детей. У моих родителей любимым инструментом было сравнение, причем со всеми вытекающими упреками и разочарованными взглядами. Скажу всем и сразу – это полное дерьмо, на самом деле. Не используйте этот инструмент никогда.
Я не держала обиду на Люси, я гордилась ею как своей младшей сестрой. Я злилась только на себя за то, что не могла осилить примитивные предметы, из-за чего портила отношение родителей ко мне. Эта злость перетекала в комплексы, и к началу седьмого класса я стала крайне сдержанной незаметной девочкой, от которой нельзя было дождаться ни единого звука. Сидела на самой последней парте, никогда не поднимала руку, ни с кем не разговаривала, а на переменах повторяла домашнее задание. От прежней задорной, искрящейся активностью Грейс не осталось и следа. Я, кажется, действительно приняла эту несправедливость и не стала с ней бороться, а только спряталась в тени смирения. Люси же сразу обрела популярность среди своих одноклассников, и к четвертому классу каждый хотел с ней дружить. Я знала, что их дружба была ей в тягость, ведь, как ни крути, они не дотягивали до уровня ее развития ни в умственном, ни в духовном плане. Однако ее лучезарная улыбка, с которой она возвращалась после школы, приносила одно удовольствие. Мои бесконечные напоминания не верить всему, что ей рассказывают люди, привели к тому, что она сделалась жутким скептиков, требующим всегда и во всем доказательств. Возможно, именно это способствовало обостренному желанию одноклассников заслужить ее уважение. Однако не смотря на все ее успехи, Ив с Аликом обрекли и ее на такое же тюремное заключение, что и нас с Кевином. Но Люси не жаловалась. Она, как и прежде, оставалась солидарна со всем, что делали и говорили родители. И мне стоило бы поучиться этому.
Ничего в нашей жизни не изменилось, даже когда нам внезапно пришлось переехать.