Заметит?
Лето тянулось ленивым жаром, асфальт пах нагревшимся битумом и свежей резиной. Томми шёл по нашей улице в наушниках — большие, бежевые, сверху толстая дуга, провод уходит в карман к переносному плееру. Он уткнулся в «The Oregonian»: на первой полосе жирный заголовок, а внутри — пометки карандашом, сгибы на углах. Шёл быстро, почти на автомате, считывая строчки взглядом; время от времени кивал сам себе, будто что-то складывалось в голове.
Я шла навстречу — из той стороны, куда он шёл. Увидела его ещё издалека и… не сказала ни слова. Ни «эй», ни «привет». Просто прошла рядом, в полушаге, плечом почти задела его рукав. Хотела проверить: заметит? узнает?
Он пронёсся мимо, и ветерок от его шага шевельнул мой рукав. Томми даже не моргнул — взгляд всё там же, в колонке про «важное», музыка шуршит в подушках на ушах. Я сделала ещё три шага, остановилась у пожарного гидранта и, не оглядываясь, прислонилась к нему, считая до пяти.
На «пять» я услышала, как тормозят кеды. Скрип подошв по пылистой крошке. Шорох газеты.
— …подожди, — пробормотал он в пустоту, и я почти увидела, как мысль догоняет реальность. Он согнул газету пополам, снял наушники на шею — тихий треск пленки в плеере — и оглянулся.
Наши взгляды встретились. На его лице сначала — чистое удивление, потом улыбка, та самая, когда он будто сам себе не верит.
— Ты здесь? — он выдохнул и тут же усмехнулся своей же глупости. — Конечно, ты здесь. Я… я прошёл мимо?
Я повела плечом, будто невзначай: мол, бывает.
— Газета победила, — сказала я. — И твой космический плейер.
Томми уткнул палец в сложенную полосу.
— Это важно. Реально важно. Я искал подтверждение… — Он осёкся, глядя на меня внимательнее. — Но если «важное» заставляет проходить мимо тебя — значит, я читаю не то.
Он свернул газету в трубку, засунул под мышку, наушники окончательно стянул на шею. Подошёл ближе, на полшага.
— Окей, новый эксперимент, — сказал он мягко. — Ты идёшь со мной, а я иду с тобой. Если снова пройду мимо — официально разрешаю смеяться надо мной всю неделю.
— Всю? — уточнила я, пряча улыбку.
— Всю, — согласился он серьёзно. — И без апелляций.
Мы пошли рядом, и я слышала, как из его наушников едва-едва просачивается ритм — где-то между Duran Duran и теми кассетами, что он любит перезаписывать ночами. Газета тихо шуршала у него под локтем. Он пару раз инстинктивно начинал глядеть в неё, но ловил мой взгляд и опускал лист. На третьем таком разе просто сунул свёрток мне:
— Держи. Так надёжнее. А я буду смотреть по сторонам. И на тебя.
— Проверка на внимательность? — спросила я.
— Проверка на важность, — ответил он и, уже не отвлекаясь, шагал рядом, как будто именно так и должно было быть изначально.