Глава 6
Боль. Всепроникающая, выжигающая душу боль. Она пронзила его бесплотную сущность, словно раскаленный клинок, едва стая воронов отступила от путников, не причинив им вреда. Нокт рухнул во тьму своего заточения — холодный каменный пол небольшой хижины где-то в глубинах леса, невидимой для живых. Воздух вокруг него звенел, искажаясь от энергии наказания, и в этом звоне слышались отголоски давно минувших дней — шелест платья Эрис, скрип дверей их прежних "покоев", его собственный смех, каким он был когда-то, до предательства и смерти.
«Крошечный укус... Всего лишь крошечный укус, чтобы напугать, чтобы подтолкнуть... И этого достаточно», — пронеслось в его сознании, пока волны агонии выворачивали его наизнанку. Он был тенью, но мог чувствовать боль — единственное, что Эрис оставила ему в избытке, вечное напоминание о его положении. Он существовал в подвешенном состоянии между мирами, привязанный к воле Королевы Драконов, как марионетка на невидимых нитях.
Из мрака перед ним образовался образ. Не зрительный, а существующий прямо в его разуме. Эрис. Ее прекрасное, холодное лицо, искаженное презрением, но в глубине ее драконьих зрачков — вечная, неприкаянная боль.
— Слишком мягок, Нокт. Все так же слаб сердцем. Я приказала испытать ее, а не проводить до следующей развилки. — Ее голос звучал шепотом, но каждое слово обжигало, как кислота. — Ты думал, я не почувствую? Ты направил своих пернатых крыс лишь создать шум. Ты пытаешься сберечь ее. Напрасная трата сил. Твое семя породило этот сорняк, и твоя рука должна его вырвать.
Нокт молчал, концентрируясь на том, чтобы не издавать ни звука. Любая мольба, любой протест лишь усугубили бы пытку. Он научился этому за долгие годы заточения. Его ненависть к Эрис была вечным, тлеющим углем в груди, но открытое противостояние было бессмысленным. Он видел, как сжимаются ее пальцы в его видении — будто она сама ощущала боль от собственных приказов. Она все еще там, под слоями льда и ярости, — думал он. Та, что когда-то могла плакать, глядя на закат.
— В следующий раз, мой милый призрак, — голос Эрис стал сладким, как яд, — ты не ограничишься карканьем. Ты выпустишь на нее Гончих. Ты позволишь им почуть ее плоть, порвать ее кожу. Пусть она узнает вкус настоящего страха. Или я сама найду способ сделать твою вечную жизнь... еще более насыщенной.
Образ исчез, оставив после себя лишь призрачное эхо угрозы и затухающую боль. Нокт лежал, ощущая тяжесть новых цепей — не железных, а волевых. Эрис дала ему армию призрачных слуг, но каждый приказ был очередным звеном в его ошейнике. Он мысленно прикоснулся к узам, связывающим его с Восставшими Гончими. Их сущности были куда страшнее воронов — сплетение ненависти, боли и неутоленной жажды, слепленные в подобие псов. Они не просто слушались — они жаждали растерзать то, что пахло жизнью и светом.
Он мысленно призвал к себе воронов. Их сознания, тусклые искры в огромной тьме, отозвались на его зов. Он почувствовал их простое, хищное естество.
«Ждать. Следить. Вести к колдуну» — Этот приказ он смог отдать, истолковав его как часть "испытания". Но «Атаковать. Кровь. Боль»... Это было бы уже исполнением воли Эрис в полной мере.
«Я не дам тебе этого. Не стану омывать ее кровью свои руки» — подумал он с той яростью, на какую только был способен.
— Иди к колдуну, дитя... Иди и узнай, кто ты. Прежде чем мы с твоей матерью окончательно решим твою судьбу. — прошептал он в пустоту, зная, что его слова не долетят до нее.
Он смотрел в каменный потолок своей невидимой тюрьмы, видя сквозь него — видя лес, тропу, две фигурки, спешащие прочь от часовни. Девушку... его дочь. Он не знал ее имени. Для Эрис она была «оно», «сорняк», «дитя предательства». Для него... долгое время лишь символом его вечного проклятия. Но сейчас, наблюдая, как она инстинктивно прикрывает своего спутника, как в ее глазах читается не только страх, но и решимость, он чувствовал нечто иное. Жгучий стыд. И крошечную, едва теплящуюся надежду, словно росток, пробивающийся сквозь толщу льда.
Эрис желала, чтобы Таира шла путем ненависти и одиночества. Такова была ее месть — заставить дочь повторить ее падение. Но что, если... что, если можно повести ее иначе? Не прямо, а окольными путями? Создавать для нее испытания, которые не сломят, а закалят? Сталкивать ее с опасностями, которые заставят ее искать союзников, а не отталкивать их? Чтобы, когда придет час финальной битвы, она стояла не одна против матери, а окруженная теми, кто выбрал ее добровольно.
План, дерзкий и отчаянный, начал формироваться в его сознании. Он не мог ослушаться Эрис напрямую. Но он мог интерпретировать ее приказы. Она приказала «испытывать»? Что есть испытание, как не проверка на прочность? Силу духа, силу связей. Он должен натравить на нее Гончих? Пусть. Но он сделает так, чтобы атака пришла в момент, когда рядом с ней будут те, кто сможет помочь. Он должен посеять раздор? Пусть. Но этот раздор, если они сумеют его преодолеть, сплотит их крепче любой брони.
Это была опасная игра. Каждое такое «неповиновение» приносило ему адскую боль. Каждый раз, когда его вороны лишь каркали, вместо того чтобы выклевывать глаза, его сущность корчилась в муках. Но это был единственный способ. Вести ее к пропасти, подставляя плечо, чтобы она не упала. Гнать ее в ловушку, тайно ослабляя капканы.
Он мысленно ощупал новые связи — темные, воющие нити, протянувшиеся к нему от Восставших Гончих. Эрис подарила ему более грозное оружие. Хорошо. Он примет его. И использует против неё же.
— Я не смог защитить тебя тогда... Но я смогу сейчас. Даже если ценой станет то немногое, что от меня осталось.
Нокт поднялся с холодного камня. Боль отступила, оставив после себя ледяную ясность и горькое послевкусие надежды. Он послал новый приказ стае воронов, все еще следовавшей по пятам за путниками: «Следить. Докладывать. Ждать моего приказа».
А сам он устремился в ту сторону, где лежало Стеклянное озеро. Туда, где старый колдун, возможно, сможет дать его дочери те ключи, которых он, Нокт, дать не мог. Он не мог защитить ее открыто. Но он мог расчищать для нее путь, ценой собственных вечных мук. Это был его крест. И его искупление. Единственный дар, который отец, ставший тенью, мог преподнести своей дочери.