Глава 45
После того, как мы вышли из клуба, молча шли домой. В голове было столько мыслей, но ни за одну невозможно было ухватиться. Я не злился на Катрин, но её поведение поставило меня в тупик. Всё, что произошло там, до сих пор не отпускало. Никогда не видел её такой — разорённой, как будто в ней бурлили скрытые силы, готовые вырваться наружу. В её глазах пылала ярость — не просто агрессия, а нечто первобытное, неуправляемое. Это была настоящая буря, которая не поддавалась контролю. Она избивала Маринку, словно была в другом состоянии, и это потрясло меня.
Девушка сама виновата — не поняла моих намёков, да и её поцелуй был явно лишним. Но реакция Бунтарки удивила меня больше всего. Я всегда видел в ней хрупкую, нежную девушку, избегающую конфликтов. А теперь передо мной стояла стихия, сметающая всё на своём пути.
Я радовался, что Катрин смогла постоять за себя, но беспокойство не отпускало. Она едва не убила Маринку, и только моё вмешательство остановило её. Если бы я не оттащил её в тот момент... Мысли об этом не давали покоя. Неужели она не такая, какой я её считал? Что ещё скрыто в этой девушке, которая казалась понятной, но оставалась недосягаемой? Эти мысли продолжали вертеться в голове, и я не мог найти на них ответов.
Я пытался списать всё на алкоголь, но что-то не сходилось. Потом вспоминал её слова, сказанные той блондинке: «Он мой». Это не было просто заявление — в её голосе звучала непреклонная решимость. Девушка действительно так думала? Что пыталась этим сказать? В голове роились вопросы, и один из них не давал мне покоя больше других: она называла меня «мой мальчик», но эта фраза звучала по-другому, чем раньше. Я не мог понять, что именно изменилось, но чувствовал — она пыталась сказать нечто важное. Что-то, чего я пока не мог осознать.
Я попытался объяснить её поведение ревностью, но тут же засомневался. Катрин никогда не была откровенна в чувствах. Несмотря на внешнюю доступность, она оставалась для меня загадкой. Теперь же эта загадка только усложнялась.
Когда мы зашли в квартиру, я попытался немного успокоиться, пошёл за аптечкой, чтобы обработать её раны. Но, сделав шаг к ванной, замер — Катрин вдруг остановила меня, ухватившись за край рубашки. Её взгляд был острым, как нож, и пронзал меня насквозь. Внутри всё сжалось, стало трудно дышать. Что она хотела сказать? Что скрывалось в её глазах?
— Прости меня, — её голос почти сломался под тяжестью слёз. — Прости меня, прошу...
В этот момент все мои мысли и сомнения исчезли. Единственное, что имело значение, — она. Разбитая, раскаявшаяся, но всё ещё моя. Я, не раздумывая, наклонился, осторожно подхватил её и понёс к дивану. Бунтарка не сопротивлялась — наоборот, прижалась ко мне так крепко, будто только мои руки могли спасти её от тьмы, накрывшей её разум.
Я сел, не разжимая объятий, чувствуя, как её тело дрожит под моей ладонью. Медленно провёл рукой по её спине, пытаясь успокоить, пытаясь удержать её здесь — рядом со мной.
— Всё хорошо. Я не обижаюсь, — тихо прошептал, нежно вытирая её слёзы пальцами. Но они только сильнее заструились по её щекам, словно она не могла остановить этот поток боли и раскаяния.
Я потянулся к столику, взял салфетку и вложил одну в её руку. Катрин молча приняла, высморкалась, затем глубоко вздохнула, словно стараясь взять себя в руки.
— Я всё испортила... Нам было так весело, а я всё разрушила.
Я чувствовал, как эти мысли разъедают её изнутри, и это причиняло мне почти физическую боль.
— Разрушила, но не ты, — бережно взял её за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза. — Эта девушка сама виновата. Она не знает ни совести, ни стыда. Лезть с поцелуями к человеку, когда его никто не просил... Она видела, что я не хочу с ней общаться, но всё равно продолжала.
Катрин молча кивнула, соглашаясь, но боль в её глазах не исчезла. В них читалось не только отчаяние, но и страх — страх, что я увижу в ней кого-то другого, кого не привык видеть.
Медленно, почти робко, она придвинулась ко мне ближе. Её голова легла мне на грудь, а пальцы осторожно сжали ткань моей рубашки, будто боялась, что я исчезну, если отпустит.
Мы молчали. В комнате стояла тишина, нарушаемая только её постепенно выравнивающимся дыханием. Я чувствовал тепло её тела, слышал, как её сердце бьётся всё тише и спокойнее, и знал — ей нужно лишь одно: чтобы я был рядом.
Её вопрос прозвучал неожиданно, разрывая хрупкую тишину, в которой мы утонули.
— Что ты подумал обо мне, когда увидел нашу драку?
Я посмотрел на неё. Её взгляд цеплялся за моё лицо, будто она пыталась вычитать ответ ещё до того, как я его озвучу. В её глазах вспыхивало что-то тревожное — ожидание, страх, надежда.
— Я не ожидал увидеть от тебя такое поведение.
Катрин нахмурилась, тонкие брови дрогнули, и она быстро опустила взгляд, стараясь спрятаться за этой хрупкой, невидимой преградой.
— Я разочаровала тебя?
Я медленно поднял руку и мягко провёл ладонью по её щеке, улавливая момент, когда она едва заметно вздрогнула от прикосновения. Мимолётная, но такая значимая реакция.
— Нет, — я заставил её снова посмотреть мне в глаза. — Просто я понял, что многого о тебе не знаю.
Бунтарка сжала губы, словно обдумывая мои слова, словно вела невидимый внутренний диалог. Затем отвела взгляд, и я заметил, как её плечи едва заметно дрогнули, будто она собиралась с силами.
В воздухе повисло напряжение. Не пугающее, но зыбкое, как тонкий лёд, готовый треснуть в любую секунду, открывая что-то неизведанное.
Катрин глубоко вдохнула, набираясь решимости, и вдруг, встретившись со мной взглядом, произнесла:
— Я обычно не такая. Но меня взбесило то, что она так нагло тебя поцеловала. Ты только мой и должен целоваться только со мной.
Моё сердце на мгновение замерло, а затем глухо ударило в груди. Она сказала это так просто, так уверенно, что я на секунду потерял дар речи. Всё это время я пытался найти объяснение её поступку — алкоголь, эмоции, стресс. Но теперь... Теперь она сама расставила все точки над «i» в одно мгновение.
— Ты меня приревновала? — я пристально вглядывался в её лицо, ловя малейшее изменение в выражении её глаз.
Катрин не ответила. Просто молча придвинулась ближе, обвила меня руками, уткнулась носом в мою грудь и глубоко вдохнула, словно пыталась запомнить мой запах, спрятаться в нём, найти хоть каплю спокойствия. Я почувствовал, как её дыхание стало ровнее, и медленно провёл пальцами по её волосам, перебирая мягкие пряди. Но ответа я так и не получил. Что это значило? Нет? Или, наоборот, да, но она боялась в этом признаться? А может, она сама ещё не разобралась в своих чувствах?
Катрин всегда умела создавать загадки. Она давала один ответ, но тут же оставляла после себя десятки новых вопросов. И я не знал — делала ли это намеренно... или сама запуталась в том, что творится у неё внутри.
Я смотрел на неё, изучая выражение лица. Девушка сидела неподвижно, словно обдумывая что-то важное, но её глаза выдавали целую бурю эмоций. Губы всё ещё слегка дрожали после слёз, а на щеке остался влажный след, который так и не стёрла. Но даже сквозь эту хрупкость в её взгляде читалось упрямство — то самое, с которым она всегда встречала мир.
— Нужно обработать твою губу и лоб, чтобы не попала инфекция, — я встал с дивана и оставил Бунтарку на месте.
Она не ответила, но чуть заметно кивнула, будто признавая, что я прав.
В ванной я открыл шкафчик, достал аптечку и на мгновение замер, глубоко вдохнув. Нужно было взять себя в руки. Сегодняшний вечер вскрыл столько новых граней Катрин, что я до сих пор не мог их осмыслить. Она была словно сложная картина, где каждый новый штрих только усложнял общий образ.
Когда я вернулся, она всё так же сидела на диване, не шевелясь, будто время для неё замерло. Только пальцы, сжимающие край платья, выдавали напряжение.
Я сел рядом, достал бинт и антисептик, пропитал ткань раствором и осторожно коснулся её губы, начиная обработку с краёв.
— Уй... Вот же гадина крашеная, мало я ей врезала, надо было больше, — фыркнула девушка, сморщив нос.
Я не сдержал улыбку. Это было так похоже на неё — скрывать свою уязвимость за дерзкими словами.
— Ты сказал, что плохо меня знаешь... — неожиданно заговорила она, заставляя меня поднять взгляд.
Я продолжал аккуратно водить бинтом, стараясь не причинить ей лишней боли. Девушка иногда тихо ойкала, но не отстранялась и не мешала мне.
— Да, я так сказал, — продолжал сосредоточенно касаться её губы и лба, стараясь быть как можно нежнее.
— Хочешь меня лучше узнать? Тогда можешь задать любой вопрос, и я отвечу. Разве ты забыл?
— Я не забыл.
В комнате воцарилась тишина — не пустая, безмолвная, а напряжённая, наполненная ожиданием. Казалось, этот разговор был тонкой границей между прошлым и будущим. Одно слово, один вопрос — и всё могло измениться.
Я закончил обработку, аккуратно сложил аптечку и убрал её на место.
— Всё, я закончил, — сказал это, но не торопился вставать.