Глава 25
Домой мы ехали молча, и эта тишина была словно удар. Мысли сдавливали горло, не давая дышать. Я чувствовал, как слова рвутся наружу, но не мог заставить себя говорить. Лишь гул двигателя и далёкие звуки города напоминали, что мир продолжается — чуждый и несправедливо спокойный. Всё вокруг как будто было на паузе, а реальность сжалась, обрушившись на нас двоих, оставив пустое пространство, полное напряжения.
Когда мы вошли в квартиру, тишина была оглушающей. Она словно сжала воздух вокруг, заставив всё внутри меня застыть. Я присел на диван, и в этот момент мир стал каким-то чужим, неузнаваемым. Мысли толпились в голове, как сдавленные в клетке звери, и каждая из них металась в поисках выхода, но не находила. Я не знал, что произошло, и это ощущение неопределённости разрывало меня изнутри, как будто часть меня осталась там, в этом мгновении, а другая продолжала пытаться найти ответы.
Катрин не дала мне найти покой. Она словно жила в другом мире, где не было места ни спокойствию, ни решениям. Её движения были резкими, нервными, пальцы беспокойно скользили по предметам, будто она что-то искала. Но что? Я не понимал, и это нервировало. Её глаза искрились скрытым огнём, в них было что-то опасное — будто ловушка, готовая захлопнуться. Моё терпение трещало по швам, но я всё равно пытался понять, что она делает, — но её намерения оставались как дым — расплывчатые, неуловимые.
Затем она замерла. В руках у неё оказались мои вещи. В этот момент реальность сжалась в один грохот осознания — она что-то решила, но я не был к этому готов. Я не слышал ни слов, но её взгляд был настолько ярким, что он заполнил всю комнату. Я попытался встать, но не успел. Девушка вдруг кинула мои вещи в меня, и я инстинктивно уклонился, чувствуя, как адреналин сразу заполняет мои вены. Внутри всё смешалось: ярость и растерянность боролись. Это было странно, больно и пугающе. Что я должен был сделать? Почему всё казалось таким... чужим и непредсказуемым?
— Забирай свои вещи и уходи отсюда. Веселье закончилось, продолжения не будет.
Я встал, ошеломлённый, не в силах поверить в то, что произошло. Эти слова, казалось, были не о нас. Не о ней и мне. Это было как буря, которая приходит неожиданно и уносит всё, что когда-то было важным.
Бунтарка меня выгоняет? Это конец? Словно чаша, полная надежд и обещаний, перевернулась, и теперь я стоял в её осколках. Мы строили такие великие планы, думали, что эти девять дней станут чем-то важным. Девять дней, которые должны были быть нашими, для всего, что мы когда-то разделяли. И теперь... теперь всё это превратилось в пыль.
Почему всё так резко? Почему она не хочет дать мне шанса, хотя мы так много пережили? Катрин не смотрела на меня. Её взгляд был пустым, безучастным. Где та искра, что когда-то горела между нами? Где этот огонь, который я так отчаянно пытался сохранить, хотя бы в глубине своего сердца? Почему её глаза больше не отражают того тепла, что раньше согревало нас обоих?
Я пытался найти смысл в её словах, искать хоть малейший намёк на то, что это не конец. Может быть, я ошибался? Может быть, я не так её понял? Я не мог найти ничего, кроме уверенности, что она приняла своё решение и не собирается отступать.
Бунтарка развернулась и сделала шаг в сторону своей комнаты, её шаги были быстрыми. Это была не просто решимость — это был её способ скрыться от всего, что ей было больно. Она закрывалась от меня, как если бы я был причиной этой боли. Я не мог просто стоять и смотреть на это. Как я мог бы уйти? Как я мог бы оставить её, даже если бы она этого хотела? Я не мог.
Я бросился за ней, без раздумий, и, несмотря на её попытку закрыть дверь, я был быстрее. Мои руки схватили ручку двери, и я почувствовал, как девушка сопротивляется, но я не отпускал её. Резко зашёл в комнату и закрыл дверь на ключ — не потому, что хотел её запереть, а потому что не мог позволить себе отпустить. Не сейчас.
Мы остались вдвоём. Я не знал, что будет дальше, но всё, что чувствовал, было раздирающим — страх и надежда, боль и отчаяние.
— Что я сделал не так, что ты решила принять такие меры по отношению ко мне? — мой голос был полон отчаяния. Я не понимал, что произошло, как вдруг она стала такой чужой и холодной.
— Ты глухой? — девушка даже не пыталась подобрать выражения. — Я сказала, чтобы ты забирал свои шмотки и валил с моих глаз.
Сделав шаг вперёд, я попытался приблизиться, но она отшатнулась, как будто я был чем-то грязным, что ей не хотелось бы даже рядом. А затем, глядя мне прямо в глаза, девушка крикнула:
— Стой! Не подходи! Уходи! Уходи из моей жизни!
Я не знал, что делать. Всё, что я когда-то знал о нас, рушилось на моих глазах. Она была не права. Это не только её жизнь. Мы пережили вместе слишком многое, чтобы просто так выбросить меня, как котёнка на улицу. Мы были вместе, мы были "мы", и теперь это словно что-то разрушилось, и я не знал, как собрать все осколки. Я не смогу уйти так просто.
— Что произошло?
— Уйди, прошу тебя... — её голос был уже едва слышен, полон боли и усталости. Я видел, как её глаза стали влажными от слёз, и не знал, что мне делать. Она начала всё больше и больше плакать, и я почувствовал, как её боль находит отклик во мне.
— Что именно тебе обидело? Всё было хорошо между нами, а вдруг ты изменилась. Я что-то сделал не так? — стоял перед ней, опустив голову.
— Нет... да... То есть, не важно, что ты сделал, просто уйди...
Уйти сейчас значило для меня потерять её навсегда, и я не мог допустить этого. Я знал, что если сделаю этот шаг, то уже не смогу вернуть нас на тот уровень, на котором мы были. Я бы потерял её. Внутри меня возникала борьба — я хотел её удержать, но не знал, как. Всё во мне кричало о том, чтобы не уйти, чтобы остаться и бороться.
Я начал медленно, почти невидимо, подходить к ней. Катрин так сильно плакала, что даже не заметила моих шагов, потерянная в своём горе. Когда я, наконец, оказался рядом, не мог больше сдерживаться. Я протянул руки, обняв свою Бунтарку, и почувствовал её холод — её тело было как лёд, как будто весь мир исчез для неё, и только я оставался, чтобы поддержать её. С каждым моим прикосновением я пытался как-то загладить её боль. Бунтарка прижалась ко мне всем телом, как будто искала спасения в этом единственном объятии, и я чувствовал, как её дрожащие руки сжимают меня, будто пытаясь не исчезнуть, не распасться.
Девушка плакала, из груди вырывались всхлипы, и мне казалось, что я чувствую её боль каждой клеточкой своего тела. Я ощущал, как её тело дрожит, как её слёзы обрушиваются на меня, пропитывая мою рубашку. Мокрая ткань становилась тяжёлой от её горя, но я не мог ничего сделать, кроме как стоять рядом и удерживать её. Я стал её опорой, хотя сам был так же сломлён, как и она. Эти слёзы — они были не просто слезами, это был поток, вырывавшийся из её души, и я не мог просто стоять в стороне. Я должен был быть рядом. Я должен был всё вынести вместе с ней.
Мы стояли так долго, неподвижно, и я не знал, сколько времени прошло. Всё, что я знал, это то, что я не мог её отпустить. Я стоял рядом, поддерживая её, и, несмотря на всё, что происходило, мои собственные слёзы начали падать. Я не мог больше сдерживаться. Видеть её такой было слишком больно, и я ощущал, как её боль затягивает меня в свой омут. Я не знал точно, что стало причиной её слёз, но всё вокруг неё было настолько тяжёлым, что мне было невозможно сдержать свои чувства. Я плакал вместе с ней, растворяясь в этой боли, как будто она стала частью меня, и я не мог выбраться из этого замкнутого круга боли и любви.
Когда девушка чуть отстранилась от меня, сделав шаг назад, я почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось. Всё, что держало нас вместе, внезапно стало хрупким. Катрин медленно отошла, и я не знал, что теперь делать. В её взгляде было что-то, что я не мог понять, но что-то, что говорило о том, что она уже не та. С каждым её движением я чувствовал, как наша связь начинает рушиться. И в тот момент я понял, что, возможно, она уже не будет той самой Бунтаркой, которую я знал. Она ушла далеко — и не только физически. Часть её, возможно, ушла от меня навсегда, и я не знал, как вернуть это.
— Давай присядем на кровать? — предложил я, пытаясь скрыть напряжение в голосе. Я надеялся, что это поможет хоть немного приблизиться к ответу, узнать, что скрывается за её молчанием.
— Хорошо.
Катрин хотела сесть рядом со мной, но я не мог позволить ей просто быть в стороне. Я подтянул её к себе и посадил на колени. Это был не просто жест, это было стремление удержать её, чтобы она не сбежала. Чтобы она не укрылась в своей тишине. Я знал, что если девушка уйдёт от меня сейчас, то не вернется. Так я смог бы хоть немного контролировать ситуацию, не давая ей возможность отвернуться.
— А теперь можешь начать рассказывать.
— Нет ничего, что я могу тебе рассказать, — она пыталась отстраниться, скрыться, как всегда, когда её внутренний мир становился слишком тяжёлым для неё.
— Это не правда, и мы оба это знаем.
Я взял в руку её измученное лицо, и с нежностью, но с решимостью повернул его к себе, чтобы мы встретились глазами. Я хотел, чтобы она почувствовала: я рядом, здесь, чтобы понять, а не судить.
— Мы оба знаем, что я никогда тебе не навредил бы. Ты сказала, что доверяешь мне. Так доверься и расскажи мне, что тебя тревожит, как я рассказал тебе о своём прошлом.
Бунтарка молчала, её глаза были полны боли, но я не настаивал. Я понимал, что ей нужно время. Вместо этого обнял её и начал мягко гладить её по волосам, пытаясь успокоить. Этот жест был моим единственным способом сказать ей, что я не покину её.
— Мой папа был профессором в моём городе. Мама была студенткой и влюбилась в него до безумия, — начала рассказывать свою историю Катрин.
Эта история не имела прямого отношения к тому, что произошло сегодня, но для меня она была важной. Я молчал, позволяя ей говорить, потому что знал: когда человек наконец решается поделиться своим прошлым, ты должен быть там, не перебивать, не вмешиваться. Ты просто слушаешь, чтобы понять.
— Они поженились. Потом родилась я, и началось страшное, — Катрин сглотнула, её глаза наполнились тяжёлым воспоминанием, которое, похоже, всё ещё не отпускало её. — Он пил, бил мою маму и изменял с другими. Мама была наивной влюблённой дурой и прощала ему. Даже когда он начал применять силу и ко мне. До мамы дошло только, когда она оказалась в реанимации от побоев. Приехала бабушка и вправила ей мозги, забрала нас с мамой к себе. Мама развелась с ним. Эту квартиру они купили вместе, и он перед разводом переписал её на меня. По закону это можно, но распоряжаться квартирой я могла только с шестнадцати лет, до этого времени мама.
— Мне очень жаль, что у тебя был такой папа, — хотелось как-то утешить, но я не знал, что может облегчить её боль.
— Словно у тебя родители лучше.
И правда, в этом мы были снова похожи. Мои родители тоже не были лучшими примером любви и заботы. Они больше сосредоточились на своих отношениях и собственных разборках, чем на мне, и я часто чувствовал себя лишним в этом круге. Мы оба были дети, которые не получили того, что должно быть у каждого — безопасности, поддержки и внимания.
— А где они сейчас? — я не знал, как правильно задать этот вопрос.
— Папа умер. Пьяный не затушил сигарету и сгорел. А мама... Она нашла себе другого мужика и теперь живёт с ним в другой стране. Присылает иногда мне и бабушке деньги. Меня вырастила бабушка по сути.
— И не плохо вырастила, ты хорошая девушка, — я знал, что за её внешностью скрывается доброта, а за этой маской Бунтарки — огромная сила и нежность, которую она, возможно, сама ещё не осознавала.
— Очень смешно. Любительница вечеринок. Но она об этом не знает.
— Меньше знает — крепче здоровье у неё будет, — усмехнулся, чувствуя, как важно было в этот момент хотя бы немного облегчить атмосферу, дать ей почувствовать, что она не одна.
— Ты очень точно описал ситуацию, мне понравилось.
Бунтарка снова замолчала, но теперь тишина была успокаивающей. Это было не просто молчание, а согласие, момент, когда два человека, пережившие боль и разочарования, находили друг в друге нечто большее, чем слова. Мы легли на кровать, и я почувствовал, как её тело становится легче, а напряжение, которое я долго ощущал, начало исчезать. Каждым её вдохом она отпускала часть страха, а моими прикосновениями я становился её опорой.
Она легла мне на грудь, и хотя её дыхание оставалось прерывистым, я чувствовал, как она расслабляется, как её хрупкое тело ощущает безопасность. Её волосы касались моего подбородка, и я, чувствуя её близость, понимал, что это было нечто большее, чем просто физическое присутствие. Это было про доверие, принятие и даже прощение. Она больше не пыталась убежать — ни от меня, ни от своих чувств, не скрываясь за маской, под которой долго пряталась.