Глава 20
Я с волнением принялся за приготовление мяса, предвкушая его сочность и аромат. Достав из холодильника охлаждённую свинину с нежно-розовым оттенком, я промыл её под прохладной водой, промокнул бумажным полотенцем и оставил высыхать.
Тем временем я занялся подготовкой остальных ингредиентов. Лук оказался мелким, его золотисто-белые слои приятно скрипели под ножом. Масло с лёгким ореховым ароматом и свежие травы — тимьян, розмарин, базилик — наполняли кухню восхитительным букетом. Крупная соль, словно снежинки, и пряный чёрный перец завершали симфонию вкусов.
Когда свинина высохла, я взял острый нож и нарезал её на ровные кусочки — каждый срез был аккуратным, словно произведение искусства. Затем щедро смазал мясо густым маринадом с пряной сладостью томатного сока и лёгкой остротой специй. Аромат наполнил кухню, обещая нечто невероятное. Оставив мясо пропитываться, я взглянул на часы и улыбнулся — у нас было ещё двадцать минут, чтобы всё идеально подготовить.
Настало время жарить. Плита нагрелась, масло зашипело, распространяя тёплый аромат. Я выложил лук — он начал карамелизоваться, приобретая золотистый оттенок. Затем на сковороде зашипели кусочки мяса. Они сначала побледнели, а потом покрылись румяной корочкой, источая восхитительный запах, от которого текли слюнки.
Пока мясо готовилось, я взглянул на Катрин — она ловко нарезала овощи для гарнира. Подойдя помочь, я принял от неё картофелину, ощущая её прохладную гладкость.
Мы смеялись, болтали обо всём подряд — вспоминали забавные сцены из фильмов, обсуждали любимые жанры. Оба обожали комедии и детективы с неожиданными поворотами, равнодушно относились к ужасам, но увлекались фильмами о гонках. Было удивительно, насколько совпадали наши вкусы и чувство юмора. Мы легко находили общий язык, словно давно знали друг друга.
Когда мясо было готово, я не удержался и подошёл к Катрин снова. Её огненные локоны сияли в мягком свете, падая на плечи. Она аккуратно перемешивала подливку, её движения были грациозными и завораживающими. Я тихо обнял её сзади, чувствуя тепло и тонкий аромат духов. Она улыбнулась, взглянув через плечо, а в её глазах сверкнула лукавая искорка.
Этот момент был полон уюта. Мы были командой, а кухня — нашим маленьким миром, где каждый запах, звук и движение становились частью чего-то большего.
— Проголодался, Ботаник?
— Очень. Особенно по твоим губам, — я почувствовал её дыхание на своём лице. Почти неосознанно, но стремительно я наклонился к ней. Левой рукой я нежно повернул её лицо к себе. В этот момент весь мир как будто исчез — остались только она и я, наши сердца, которые сливались в одном ритме.
Я прижался к её губам, и вдруг стало так естественно, так правильно, будто я целовал её всегда, каждую секунду своей жизни. Её губы были мягкими и тёплыми, будто сама природа подарила их для меня. Она откликнулась на мой поцелуй, и её губы начали двигаться в такт моим, как если бы мы были единым целым. Это был не просто поцелуй — это был взрыв чувств, переполненных страстью, нежностью и чем-то совсем особенным, что я не мог описать словами. В её глазах я видел ответ — что-то большее, чем просто желание, а настоящую связь, как будто вся наша жизнь до этого момента вела к этому поцелую.
Но, несмотря на то, что я никогда не хотел бы оторваться, в этот раз я прервал его. Я это сделал. Я никогда не думал, что именно я буду первым, кто остановится, но что-то в её взгляде заставило меня осознать, что этот момент не должен быть таким, каким бы я его хотел. Я аккуратно отпустил её, ощущая, как её тело немного дрогнуло от потери контакта, и медленно отошёл.
— Я... Я накрою стол, — попытался взять себя в руки, хотя внутри меня всё ещё бушевала буря эмоций.
Катрин просто кивнула, её губы всё ещё были приоткрыты, как будто она не могла поверить в то, что только что произошло. Но я знал, что это было только начало.
— Что будем смотреть, Бунтарка? — я чуть приподнял бровь, стараясь уловить её настроение, ведь она всегда так непредсказуема в выборе фильмов.
На столе, покрытом яркой скатертью, уже начали появляться мои старания — аккуратно выложенные тарелки с едой, которая ещё парила от свежести и горячего аромата.
— Как насчёт комедии?
Я посмотрел на неё в ожидании улыбки, но вместо этого её лицо вдруг стало серьёзным. Однако в следующую секунду в её глазах вспыхнул знакомый огонёк — тот, который я так хорошо знал.
— Я против, — девушка откинулась на спинку стула и чуть задумалась. — Лучше давай что-то менее смешное.
Я удивлённо приподнял брови, слегка склонив голову вбок. Почему вдруг не смех? Она всегда была такой жизнерадостной, полной энергии.
— Почему? — я посмотрел на неё с лёгким недоумением в глазах. — Ты же любишь смеяться. Точнее, ты не можешь жить, не улыбаясь. Ты как живой источник позитива.
— Это плохо? — Катрин явно не понимала, что я имею в виду.
— Нет, наоборот, это хорошо. Одна из причин, почему ты мне нравишься.
— А этих причин много? — вставая, девушка подошла ко мне ближе.
— С каждым днём становится всё больше и больше. Хоть записывай, а то вдруг забуду из-за их огромного количества, — пока я отвечал, она откинула волосы с плеча, и в её глазах блеснула игривость. — Ну так ты ответишь на вопрос про комедию?
— Как ты сказал, я часто смеюсь. И если включить комедию, то могу подавиться едой. Всё-таки смех. Поэтому во время еды я обычно включаю или новости, или что-то более спокойное.
Я задумался на секунду, осознав, что она имеет в виду. Да, действительно, смех и еда — это опасная смесь. Я всегда предпочитал её смеющейся, но в моменты спокойствия я тоже знал, что она нуждается в тишине и покое.
— Ну, тогда я голосую за детектив. Раз уж мы оба любим их.
— Хорошо, — в её глазах снова появилась эта лёгкость, которую я так ценил в ней.
Мы поужинали, устроившись за столом, и начали смотреть фильм на моём телефоне. Он стоял на столе, но вместо того чтобы полностью погрузиться в экран, мы то и дело переглядывались, смеялись, обсуждали сюжет. Вскоре не выдержали, переместились на диван и включили фильм на телевизоре. Бунтарка устроилась рядом, и я обнял её, наслаждаясь этим уютным мгновением. Мы были полностью поглощены фильмом.
Наши взгляды пересекались, девушка всё время была рядом, а я ощущал её тепло, её присутствие. И вот, когда фильм подошёл к концу, её реакция была совершенно неудержимой.
— А я ведь была права! Права! Убийцей оказался почтальон, как я и говорила! — внезапно вскочила она с места, буквально запыхавшись от эмоций. Её глаза горели, а лицо было буквально освещено победой. Она была настоящей победительницей, и эта уверенность в её голосе сразу пронзила меня.
Лично я голосовал за соседа. Я был уверен, что он был убийцей, но её убеждённость в том, что это был почтальон, не отпускала меня. Она всё время убеждала меня, и вот, я должен был признать её правоту. Это было ощущение, будто меня обрушил неожиданный шквал.
— О, великая Бунтарка! — воскликнул я, не в силах скрыть своего восхищения.
Я встал и с торжественностью начал делать ей поклоны, не стесняясь, несмотря на смех в её глазах. Мне не было важно, что это могло бы показаться смешным. В этот момент для меня она была не просто девушкой, а настоящей гениальной сыщицей.
— Я склоняюсь перед Вашим разумом и бдительностью, которые могут сравниться разве что с самим Шерлоком Холмсом. Конечно же, Вы оказались правы, Вы же великая Катрин!
— Да, я такая! А вы что, сомневались, сударь? — она засмеялась, её смех был такой заразительный, что я почти забыл, где нахожусь. Я не мог не улыбнуться в ответ.
— Ну, конечно, нет, хотя на самом деле да. Я был стопроцентно уверен, что убийцей был сосед. У Вашего почтальона не было ни мотива, ни логики, признай это! — внутри я всё ещё не мог поверить в её правоту.
Она вознесла взгляд к потолку, как истинная королева, и гордо ответила с оттенком спокойной иронии:
— Великая Катрин никогда не ошибается и не признаёт своих ошибок.
Бунтарка накинула плед на плечо, в который мы укрывались, и, высоко подняв голову, прошлась по комнате, изображая истинную царскую осанку. Всё её поведение в этот момент было невероятно элегантным, будто она не просто девушка, а величественная и бесподобная особа.
— Вы — моя королева! — не удержавшись, я подскочил к ней, смеясь, и распахнул руки, чтобы обнять её, и с этим движением увлёк её в свои объятия. — Я сейчас Вас зацелую за Ваше непокорство Вашему королю! — добавил я с весёлым вызовом, не замечая, как она немного покраснела от моего напора.
Я осыпал её поцелуями — в щёки, шею, нос, губы. Пытался поймать её взгляд, но она всё время отводила глаза, улыбаясь и отступая, смеясь звонко и искренне. Я чувствовал, как она дрожит от моих прикосновений, как её дыхание становится быстрее, а смех смешивается с голосом, создавая живой, неподдельный момент. Всё это было настолько живым, что мне казалось, что я не просто с ней, а будто внутри неё, внутри этого нескончаемого потока эмоций.
— Ну прекрати, мне щекотно! — она хихикала, пытаясь вырваться, её лицо было залито смехом, а глаза сияли от счастья.
— Отпущу, но только при одном условии.
— И какое же, мой король?
— Мы сегодня с Вами спим в одной постели, моя королева.
Она застыла, а потом улыбнулась — её губы расплылись в такой загадочной улыбке, что я почувствовал, как она снова завоёвывает меня.
— Я не против, мой король, только если вы не будете храпеть.
Я приподнял брови, изумлённый её дерзостью, и с улыбкой ответил:
— Когда это я храпел? — я снова потянулся к ней, обвивая руками её талию, чтобы почувствовать её близость, и поцеловал её, едва касаясь губ. Она ответила мне с таким же жаром, что я почти забыл, где нахожусь.
Но её смех снова прервал момент.
— Ладно-ладно, я пошутила, — она слегка отстранилась, её глаза сияли весельем. — Отпусти, а то мне уже плохо станет, если я так много смеяться буду.
— Тебе плохо от смеха никогда не будет. Ты же сама из него и состоишь, — эти слова звучали почти как признание, ведь её смех был как воздух, которым я дышал. Без него я не мог бы существовать. Я взглянул в её глаза, в которых танцевали огоньки веселья и любви.
Сегодня мы засыпали вместе. Мягкий свет фонарей пробивался сквозь окно, а я, обнимая её, чувствовал, как её дыхание становится ровнее, как тело постепенно расслабляется. Этот момент был дорог мне, потому что означал одно — её доверие ко мне росло. Я знал: главное — не разрушить это. Всё, что мне оставалось, — быть рядом, поддерживать её и доказывать, что я не предам. Но я также понимал, насколько хрупка её душа и как легко одним неосторожным движением можно разрушить то, что создавалось с таким трудом. Это чувство ответственности давило, но я был готов сделать всё, лишь бы сохранить её доверие.
Она часто пыталась казаться сильной и беззаботной, но её смех звучал как защита. За улыбкой пряталась печаль, сквозившая в каждом жесте: скрещённые руки, взгляд, ускользающий в сторону, когда разговор становился слишком личным. Я видел, как она боялась показать свою уязвимость, будто хрупкая стеклянная статуэтка, готовая разбиться от одного прикосновения. Что-то в её прошлом оставило неизгладимый след — глубокий и болезненный.
Я не знал, что именно причинило ей такую боль, но чувствовал — это было нечто страшное. Она не доверяла никому, опасаясь, что, раскрыв душу, останется без защиты, одна против всего мира. Я искренне хотел узнать, что её так ранило, но не мог и не хотел насильно вытаскивать эти воспоминания. Это должно было быть её решение, её выбор. Я знал, что она откроется, когда почувствует, что я не использую её слабости против неё. Я мог бы узнать о её прошлом, о её боли, но только если она решит поделиться этим сама, когда доверие будет на уровне, когда она поймёт, что я не её враг.
Она не видела во мне прямого врага, угрозу, но её подозрения были уместными. Ведь если бы я узнал её раны, её уязвимость, смог бы ли я, случайно или неосознанно, причинить ей ещё больше боли? Смог бы ли я стать тем самым человеком, который, пытаясь помочь, разрушит её ещё больше? Я чувствовал, что для неё это был вопрос жизни и смерти, ибо раненую душу легко погубить, если не быть осторожным. Эта мысль проникла в меня, и я не мог от неё избавиться. Я хотел помочь, но знал, что могу потерять её, если не буду осторожен.
В какой-то момент она назвала меня "маленьким бедным мальчиком". Но я знал, что она сама была той беззащитной девочкой, скрывающей свою уязвимость за маской силы. Она пережила нечто страшное, оставившее глубокие шрамы. Я понимал её, потому что когда-то сам был таким — закрытым, не готовым довериться.
Я открылся ей только потому, что она приняла меня таким, какой я есть. Когда понял, что она не осуждает меня и не желает мне зла, я смог показать свою истинную сторону. Это случилось неожиданно, но, возможно, именно так и должно было быть — быстро, но в тот момент, который нельзя было упустить. Теперь я знал, что должен сделать. Я должен был показать ей, что видел в ней. Это было не просто желание — это было моё обязательство.
Я знал, что могу стать для неё опорой, помочь преодолеть её страхи и сомнения. Я видел, как она скрывает свою уязвимость, но был готов поддержать её, чтобы она стала сильной в своей правде и принятии себя.
Теперь оставалось одно: показать ей силу, скрытую под её болью и страхом, и доказать, что она достойна любви и заботы. Я был готов бороться за это.