Ночь , которая изменила все
На четвёртую ночь я пришла к ней без рюкзака. Без повода, без предлога, без заранее приготовленной фразы. Просто потому что не могла не прийти.
Было темно.
На улице моросил мягкий дождь — тихий, как мысли, которые мы боимся произнести вслух.
Она открыла дверь почти сразу, как будто знала, что я приду. Стояла босиком, в лёгком свитере, волосы распущены. Мы не поздоровались. Не улыбнулись. Просто — шаг к ней. Объятие. Её руки обвили меня, будто за них держится всё, что ещё не рухнуло.
Я потянулась к ней, прижалась лбом к её плечу. Мы молчали. Это молчание было громче любого признания.
В спальне.
Я стянула с неё одежду. Осторожно, с каким-то почти трепетным благоговением — как будто освобождала её от чего-то большего, чем просто одежда.
Она сняла с меня свитер — нежно, бережно, будто боялась ранить. Мы не спешили. Каждое движение было как вздох, как шаг в сторону чего-то неизбежного, давно назревшего.
Мы легли.
Без света.
Без слов.
Просто вместе.
Она ложилась на меня, не отводя взгляда. Её глаза — полные страха и нежности одновременно.
— Я боюсь… — прошептала она.
— Я тоже. Но только если ты уйдёшь.
— Я не уйду.
И в этот момент в нас исчезло всё внешнее. Осталось только движение. Медленное. Глубокое. Она вошла в меня как будто не телом, а собой — всей. Душой. Присутствием. Это не было только физическое. Это было — возвращение.
Дыхание срывалось. Пальцы — сжаты, как будто хватались за эту реальность, за этот момент, чтобы он не исчез.
Мы двигались вместе. Несовершенно. Сбивчиво. Но в этой сбивчивости было больше правды, чем в любом идеальном ритме.
— Ещё… — шептала я, вжимаясь в её плечо. — Не останавливайся. Останься внутри.
Она стонала.
Я кусала её за шею, за ключицу — не больно, а будто метила.
"Ты моя," — думала я. — "И пусть весь мир забудет нас."
После — тишина. Мы лежали, касаясь кожей кожи. Она гладила мой живот, будто рисовала на нём что-то невидимое. Я чувствовала, как она дышит — ровно, спокойно. Как будто впервые за долгое время.
Целовала меня в грудь, между, чуть ниже. Я сжимала простыню, выгибалась навстречу. А потом — наоборот.
Я касалась её, как будто училась заново. Не просто где ей приятно — а где она становится собой.
Это была не просто близость.
Это был взрыв тишины.
Выплеск всего, что мы боялись сказать. Всех "не положено", всех "нельзя", всех "а если".
В ту ночь мы ничего не скрывали. Ни дрожи в голосе, ни следов ногтями на спине, ни слёз — потому что слёзы тоже были.
Когда всё закончилось, она легла рядом. Обняла меня. И сказала:
— Я думала, это никогда не случится.
— Почему?
— Потому что я слишком старалась быть правильной.
— А я — слишком старалась быть к тебе ближе после первой пары.
Мы не спали до рассвета. Говорили, шептали, касались, замирали. Иногда снова соединялись — не спеша, как будто возвращались друг к другу в одном и том же сне.
И каждый раз — это было про другое. Один раз — про нежность. Второй — про силу. Третий — про прощение. Четвёртый — про молчание, в котором было больше смысла, чем в любой речи.
Я уснула на её плече, когда за окном уже светало. Она гладила мои волосы и что-то пела себе под нос. Я не помню слов. Только чувство — что, может быть, я действительно заслужила это утро.
Через пару часов я проснулась от её взгляда. Она сидела, смотрела на меня и улыбалась.
— Ты храпишь.
— Врёшь.
— Честно. Едва слышно. Как котёнок.