3. Противодействие
Суть договора предельно проста: Юншэн согласился взять на себя роль верующего, а божество взамен пообещало прекратить свои безобразия в окрестных лесах. Помимо этого, старейшине пришлось расколотить идола надвое, потому что его обитатель наотрез отказался оставаться в глухой чаще. То, что теперь бессмертному придется тащить здоровенную каменюгу с половину себя до дома, никого не заботило. Кроме самого Юншэна, которому подобная перспектива оказалась совсем не мила.
Альтруизм — вещь наказуемая. Стоит поблагодарить богов (только не этого) за собственную роль заклинателя, чьи физические способности сильно превосходят способности простых смертных. Но даже при эдакой оказии прогулка по утреннему лесу с громоздкой поклажей оставалась удовольствием ниже среднего.
Едва добравшись, Мэй Юншэн скидывает с себя камень прямо у ворот, не озаботившись даже выдумкой объяснения на ожидаемые вопросы вроде, а чего это, мол, тут такое лежит? Как что? Кусок древнего идола, ясное дело. Зачем? Красоты ради.
— Стоит ли мне сейчас помолиться? — спрашивает в воздух Юншэн, несмотря на то, что уже возносил быстро сочиненную хвалу невидимому «добродетелю» перед тем, как разнести его вместилище. Скорее уж добродетелю наоборот, но так не молятся.
«Определенно.»
Голос немного окреп, перестав напоминать безжизненный шелест, но все так же оставался слаб. Старейшине даже на мгновение показалось, что он выхаживает тяжело больного человека, если не принимать во внимание, что божество человеком никогда и не было.
— Только давай на сей раз без коленопреклонения: это как-то не вписывается в мою роль бессмертного, — как-то слишком по-настоящему посмеивается Юншэн, на секунду показывая свой истинный нрав.
«Как угодно.»
И старейшина готов поспорить, что будь у голоса физическое воплощение, то тот непременно закатил бы глаза. Потому что склоняющий голову в уважении бессмертный это лестно. Но Юншэн более не доставляет божеству такого удовольствия, только лишь складывая ладони в молитвенном жесте, в уме же пытаясь снова сочинить что-нибудь приличествующее ситуации на скорую руку.
«Ты можешь попросить меня о чем-нибудь.»
— А ты исполнишь?
«Нет. У меня недостаточно сил для такого. Но к богам обычно обращаются, чтобы что-то просить.»
— Ну, тогда... — Юншэну приходится задуматься. — Тогда принеси мне удачи.
«Ты не говори мне этого, а молись.»
Чудно. Замечательно. Восхитительно. Стоит только божеству прийти в себя, поняв, что мгновенное исчезновение ему не грозит, как тут же выясняется, каков его характер на самом деле. Требовательный и насмешливый, он принял помощь заклинателя как единственный шанс на существование, но не преминул от души поиронизировать над ситуацией. Впрочем, как ему будет угодно.
Старейшина начинает снова придумывать что-то про заступника, несущего удачу и свет, изо всех сил стараясь не смеяться с того, какая выходит у него околесица. И божество тоже наверняка чутко ощущало чужой настрой, но никак это не комментировало: видимо, и такого «верующего» было достаточно для поддержания его жизненных сил. Вот и славно, потому что вести себя серьезнее в этой ситуации старейшина явно не мог. Стоит тут, понимаете ли, собирает на себе снег и усиленно делает вид, что молится куску говорящего камня. Картина маслом.
И стоит распрощаться с божеством до лучших времен, как во дворе он встречает трудящуюся Сяо Хуа. Ну да, уже давным-давно утро наступило, пока он тут решал вопросы из разряда «быть или не быть».
— Сяо Хуа, — он обращается к девушке, пока так его и не заметившей, — скажи мне, ты сегодня хоть спала?
И стоит ей услышать голос Юншэна, как она тут же вскакивает на ноги, вся встрепенувшись. Заклинатель и не представляет, каким сейчас предстает перед ней: покрытый мелкой снежной крошкой и инеем, вызолоченный утренним солнцем во что-то нечеловеческое. Будто дух, порожденный снегом и льдом в лесах Куньлуня.
Ожидая, что на него сейчас снова накинутся с непрошенным тактильным контактом, старейшина заранее смиряется со своей участью. Вовремя: его тут же стискивают в порывистых объятиях такой силы, которой точно не ожидаешь от юной девушки.
— Я очень переживала за вас, вы просто так взяли и ушли в лес ночью совсем один! — она крепко держит Юншэна, будто ожидая, что тот будет вырываться. Забавно, что, пожелай того старейшина, его и железными цепями не удержишь. Но перед чужой напористостью он сдается, терпеливо ожидая, когда Сяо Хуа надоест его тискать, словно любимую игрушку.
— Со мной не может ничего случиться, — в который раз вынужден повторить он, — хватит обо мне так сильно тревожиться.
Вместо решительного приказа его голос звучит мягко и увещевательно. Из него при всем стремлении выйдет откровенно дурацкий психолог, поэтому он просто пытается не делать лишних движений. Общение с окружающими людьми, а особенно с теми, с кем ты желаешь сохранить отношения, всегда было и остается для Мэй Юншэна чем-то вроде прогулки по канату над пропастью. Каждый следующий шаг может, так или иначе, испортить ситуацию. Оттолкнуть сразу всегда проще, чем что-то выстраивать, даже не уповая на долговечность.
— И почему вы такой, — бурчит девушка, утыкаясь носом в его одежду, словно котенок. От этого впору почувствовать неловкость, что-то разглядев за чужими волнениями и попытками быть ближе, но Юншэн приписывает все своему влиянию на Сяо Хуа в виде дополнительной родительской фигуры. У него, а точнее у его читателя, до поры до времени были очень близкие отношения с родителями, в рамках которых было совершенно нормально постоянно обниматься.
Ему кажется, что если он много старше, то воспринимать его иначе как почти что «родителя» юные барышни не могут. Ну что тут скажешь, чужая душа — потемки. И по темноте подобного сорта гулять старейшину никак не прельщает. Не любитель он ловить рыбу руками в мутной воде.
— Потому что моя уверенность обоснована. А все твои беспокойства — нет. Лучше пойдем, я тебе покажу, что принес.
И неужто он действительно посчитал, что огромный кусок камня впечатлит Сяо Хуа? И правильно сделал!
— Это что, какая-нибудь волшебная вещь? — спрашивает она, со всех сторон осматривая находку заклинателя, с сомнением постучав по ней.
— Кусок камня как кусок камня, — пожимает плечами Юншэн, прекрасно зная, что божество такое обращение непременно заденет. — Зато, если ему помолиться, он принесет удачу.
— Правда, что ли? — Хуа пытается рассмотреть истершиеся от времени очертания на камне. — А кому молиться-то? Прямо самому камню или какому-нибудь древнему богу?
Вполне закономерный вопрос, на который однозначного ответа у Мэй Юншэна нет.
— Представь, что у этого камня есть душа, и молись ей.
— А имя у этой души есть? — Сяо Хуа задумчиво оглаживает линии и черты некогда цельного образа.
— Нету. Это безымянная душа.
Безымянный бог, едва не канувший в небытие.
— Хорошо, так даже лучше! Нет имени — не придется его запоминать! — легко соглашается девушка. — Нужно показать этот камень бабушке и рассказать про удачу!
Сяо Юэ, ожидаемо, воспринимает новости о здоровенной каменюге у своих ворот без энтузиазма. Но начать ругаться на старейшину за самоуправство она не может по понятным причинам. Пользоваться своим иерархическим положением нечестно, но в душе Мэй Юншэн радуется за то, что его нельзя просто так взять и отчитать за глупые поступки.
И что вы думаете? Через несколько дней произошло чудесное преображение: мало того, что теперь ежедневно старейшина по утрам возносил положенную молитву, обе Сяо тоже начали по очереди наведываться к божеству. Все в разное время, но как-то Юншэну удалось застукать каждую из них. Сяо Хуа тогда радостно похвасталась, что ходит к безымянному камню, как она его обозвала, каждый день. А Сяо Юэ же, наоборот, начала сердито ворчать, мол, раз сам бессмертный сюда этот камень притащил, то ей, простой старой женщине, теперь положено этому камню ходить на поклонение. Кто ее заставлял? Не ясно. Но Юэ исправно приходила также каждый день, и подглядевшая за ней Сяо Хуа сдала бабушку, что та каждый раз выглядит очень довольной.
Ох и театр. Божество в итоге вместо обещанного ежедневного сухого пайка получило трехразовое питание. Но это только пока. Потому что дальше началось настоящее безобразие.
Сначала утром в свой положенный молитвенный час старейшина наткнулся на отца Сяо Хуа перед камнем, сложившего руки в молитвенном жесте. И не успел Юншэн вслух воскликнуть божеству: «Ты что, опять»!?» — как мужчина первым обратился к нему:
— Доброе утро, господин бессмертный, а я вот тут недолго заглянул. Дочка сказала, что этот камень удачу приносит. А мне как раз она пригодится — на охоту иду.
За удачей так за удачей, Юншэну не жалко, молитесь на здоровье. Правда, что в возможности безымянного бога на самом деле приносить удачу старейшина сильно сомневался.
Но тогда отец Сяо Хуа пришел и вечером, зайдя на сей раз прямо в дом. При себе у него оказались две упитанные птицы, неизвестные Юншэну. Не орнитолог, что поделать.
— Вот спасибо вам за камень этот, уж не знаю, где вы его нашли! — он щедрым жестом протягивает старейшине птиц, но, спохватившись, передумывает. — Я маме отдам, а она вам такое мясо состряпает, какого вы в жизни не едали!
Чудесато.
— А за что вы меня благодарите? — только и интересуется в спину кинувшемуся уже было искать Сяо Юэ мужчине Мэй Юншэн, подумывая о том, какая причудливая получается ситуация.
— Так столько дичи в лесу добылось, сколько давно уж не бывало. Удача как она есть!
И это оказалось только началом. Вскоре у камня начали время от времени обнаруживаться воскуренные благовония и цветные бусины, иногда даже мелкие монетки, принесенные деревенскими жителями. Да, к безымянному божеству повадилась ходить вся деревня.
Мэй Юншэн не представлял, плакать ему или смеяться от того, как сложилась ситуация. Знали бы люди, кому обязаны исчезновениями, не испытывали бы такого ажиотажа. Но все хорошо, что хорошо кончается, и старейшина был даже в чем-то рад за безымянного бога.
— Хорошо устроился, — однажды говорит он, решив проведать божество ранним утром. Он как раз возвращался после медитации, насладившись тем, как мирно и спокойно теперь сделалось в лесу.
«Я не смел даже надеяться на подобное.»
На сей раз голос разборчив и крепок, в нем можно даже разобрать интонации. Складывается впечатление, что говорит молодой мужчина, будто бы стоящий за плечом старейшины прямо сейчас. Но это лишь игра воображения — Юншэн остается в одиночестве, точнее в компании только лишь камня.
— Ну так что, раз ты теперь так популярен, то я могу перестать навещать тебя каждый день? — хитро интересуется заклинатель.
«О таком мы не договаривались.»
— А тебе мама никогда не говорила, обращать внимание на все, что написано мелким шрифтом?
«О чем ты?»
Ожидаемо, собеседник иронии двадцать первого века не понял.
— Не волнуйся, говорю, я просто хотел над тобой подшутить. — Кроме того, есть вопрос, который старейшина хотел задать богу, как только голос того начал крепнуть и приобретать ну, знаете, фактуру. — Ты воплощен только в камне или можешь принимать телесную форму?
Божество выдерживает театральную паузу.
«Это зависит от того, как много у меня сил.»
Ага. Вот оно. То, за что уцепился Юншэн, было просто как дважды два. Ибо если у голоса есть отличительные особенные черты, фактура, передающая личность владельца, то, должно быть, у него и видимый облик где-нибудь завалялся. Учитывая, в какой чаще торчало божество всю свою жизнь, логично предположить, что «паствы» больше одной деревни быть у него никогда не могло. Следовательно, если ему сейчас поклоняется вся деревня, пусть даже приходят они к камню удачи, а не к самому божеству, последний сейчас должен находиться на пике своих возможных сил.
А значит, если он вообще в состоянии принять физическое воплощение, то сейчас самое время.
— Тогда приходи вечером, — вот так просто предлагает старейшина, — чаю выпьем, может чего интересного мне расскажешь.
И так и уходит, не ожидая ответа от бога. Просто потому, что у оного нет ни единой причины отказываться. Более того, Мэй Юншэн сейчас в том положении, чтобы диктовать условия. Приглашение на чаепитие, конечно, не было полноценным принуждением, но согласитесь, что от божества в любом случае не убудет. Даже если он привык сычевать в чаще, вдали от общения и посиделок.
Обе Сяо обнаружились по своему обыкновению на кухне, раскладывая на большом бамбуковом подносе сваренные в сиропе кусочки апельсиновой корки. Сделавшиеся за время варки полупрозрачными, в лучах заглянувшего в окно солнца они превратились в поблескивающие кусочки янтарной смолы.
Много дней назад, узнав, что в Куньлуне, вопреки всем законам природы, растут помимо прочего еще и апельсины, Юншэн поначалу не поверил. Пока сам не увидел в деревне укрытый снегом плодовый сад, пестрящий сквозь изморозь не только апельсинами, но и яблоками, и даже ягодами.
Вчера Сяо Хуа очень ругалась, острым ножом тоненько срезая с разваренной шкурки горькую белую часть. В процессе она даже порезалась пару раз, и оба раза Мэй Юншэн занимался ее руками, в очередной раз прося быть осторожнее. В конце концов Сяо Юэ надоело смотреть, как пыхтит внучка, поэтому она разделалась с оставшимися корками с ювелирной точностью в мгновение ока. Юншэну и Хуа оставалось лишь молча завидовать.
Всю минувшую ночь по дому стоял терпкий цитрусовый аромат, нахально выбравшийся за пределы маленькой кухни: Сяо вываривали корки на слабом огне в концентрированном сиропе. И извели они на это дело столько сахара, что даже у охочего до сладкого старейшины не возникло ни тени желания пробовать этот сироп неразбавленным.
В итоге эти неуемные не успокоились на засахаренных апельсиновых кожурках и параллельно принялись засахаривать еще и имбирь. Теперь густой запах апельсина смешивался с пряными и острыми имбирными нотками, и этот аромат оказался настолько насыщенным, что впору было бы сбегать от него в лес. Но Юншэн оказался сильнее испытания сладостями и мужественно помогал в приготовлении как апельсиновой кожуры, так и имбиря.
В конце «трудового дня» заклинатель оказался совершенно вымотан, подумывая, что такая работа закаляет дух поэффектнее некоторых практик самосовершенствования. Устроившись на веранде, выходящей к заснеженному саду, старейшина решил немного привести слипшиеся от сахара мысли в порядок. Сюда бы учеников, которых Мэй Юншэн малодушно бросил на произвол судьбы, перепоручив всю ватагу другим старейшинам (ладно, и дураку ясно, что всех прибрала Шуан Минчжу), да под начальство Сяо Юэ.
Ага, и главного героя в первых рядах, чтобы тот повнимательнее присмотрелся к учителю и решил, что в живом виде Мэй Юншэн не очень-то ему и нужен. Ну уж нет, спасибо!
Хотя дом, который на самом деле впору действительно называть резиденцией, без труда вместил бы десяток человек. Юншэн мог бы ходить с ними медитировать к ручью, показать им северное сияние, наболтать им баек про «приносящий удачу камень» и заставлять их бегать по свежему снегу в качестве физической нагрузки. Неплохо же звучит, да?
Нереалистично. Утопично. Бессмысленно. С чего это такая тяга к педагогике, а, Юншэн? Помнится, в прошлой жизни тебя даже гуманитарием нельзя было назвать.
Собирается ли после своего «изгнания» (ха-ха) Мэй Юншэн возвращаться к наставничеству? Наверное, ему бы хотелось остаться в Куньлуне, но думается, что это маловероятно. Когда-нибудь его непременно потребуют назад. А что ему делать в Айне, как не обучать адептов? Теперь у него, конечно, есть некоторые соображения на счет знаний, которые он бы мог им передать. Но это все еще жалкие крохи, не сравнимые с тем, что могут предложить адептам прочие старейшины.
Нынешнему Юншэну очень хотелось бы свободно пользоваться воспоминаниями себя прошлого, но пока это все еще было очень сложно, и от попыток очень быстро начинала болеть голова. Стоило это каких-то сверхусилий, к которым заклинатель на данном этапе готов не был. А значит — не готов функционировать как наставник в принципе. В прошлом этот старейшина и без того не слишком занимался воспитанием своей кучки учеников, но нынешний не мог позволить себе такой роскоши. Совесть. У него есть совесть. Потому что адепты пришли совершенствоваться под его крыло (а зря), пройдя жесткий отбор. И что они получили?
Это все равно что оплатить все обучение в университете наперед, а потом выяснить, что на парах не дают ничего, кроме килотонн домашнего задания и туманного напутствия «ну, вы там как-нибудь сами».
Справедливо ли это к ученикам? Нет. Намного ли справедливее было скинуть их со своих плеч на чужие? Ну не так чтобы очень. Честно говоря, детишкам просто не повезло. Мэй Юншэну не слишком легко давалось уживаться с самим собой, а тут еще и горстка адептов, которых ты должен провести по тернистому пути самосовершенствования к звездам. Слишком много ожиданий легло на плечи человека, который вовсе не собирался становиться Атлантом.
И ни одна из мыслей, роящихся в голове Юншэна, не несет и крупицы решения вопроса: а что делать-то? С сюжетом и главным героем и так ясно, что ничего не ясно: черт ногу сломит копаться в завязанных на учителе ожиданиях и моральных травмах этого ребенка. А если перевести фокус на более беспроблемных учеников? Что делать с ними? Не метлой же их гнать, право слово, по статусу не положено.
Ну почему нет школы для наставников, а? Или курсов профессиональной переподготовки из иномирного программиста в сносного учителя для юных заклинателей, например. Без них ситуация выглядит как-то тоскливо: Мэй Юншэн медитирует на пять с плюсом, в руках меч держит на четверочку с минусом (он проверял, хвала мышечной памяти), в поэзии этого мира разбирается на несчастную тройку и то из жалости экзаменаторов (чужие воспоминания вещь ненадежная), а к музыкальным инструментам не знает даже с какой стороны подойти. Зато имеет опыт по перемещению забытых богов с одного места проживания на другое, но это, наверное, не стоит указывать в резюме.
Вспомнишь солнышко — вот и лучик. С некоторого времени Юншэн начал ощущать смутное присутствие божества, приходя к его камню, но сейчас ставшее уже было привычным чувство сделалось в несколько раз более интенсивным, проявившись помимо прочего не перед камнем, а в саду.
— Выходи-выходи, дай хоть на тебя посмотреть, — лукаво подзывает старейшина, которого уже догрызало неуемное любопытство.
— Вот так сразу? Я еще даже не успел освоиться.
Чужой отчетливо человеческий и материальный голос звучит из-за зарослей кипариса в человеческий рост, что служат безымянному божеству чем-то вроде ширмы. Как будто целомудренная дева, ей богу.
— Пока ты там освоишься, я успею завысить свои ожидания настолько, что ты до них не дотянешься.
— Посмотрим? — кажется, что голос звучит несколько игриво.
И из-за растительной ширмы выходит высокая фигура, облаченная во все черное, словно тень. Одежды казались сотканными из бархатного мрака с золотыми всполохами узоров и орнаментов на ткани. Волосы все та же чернь, и лицо будто выточенное из белого нефрита. Темные глаза смотрят прямо и насмешливо, словно испытующий взгляд бессмертного откровенно забавлял безымянное божество. Ну, наверное, так оно и было.
— Я думал, ты будешь выглядеть более, не знаю, священно? Чисто? — задумчиво выдает вердикт Мэй Юншэн. — А то ко мне будто не божество явилось, а демон.
Оный закатывает глаза, фыркая. Он еще и не оправдал ожидания этого ханжи.
— Уж не знаю, чем руководствовалась сила, давшая мне облик. По идее, я соответствую запросам молящихся, явившись в облике того, в ком они нуждались наиболее всего в тот момент.
— Вот как. И кому из них мог понадобиться хранитель в образе юного аристократа?
— Я приму это за комплимент.
Видится, они нашли друг друга. На миг Юншэн думает, что этот их диалог стоил всех тех мучений по переселению божества поближе к людям. Именно такого собеседника не хватало старейшине: непринужденного, но вместе с тем достаточно безопасного для демонстрации некоторых дурных сторон своей натуры, вроде любви к сарказму. Божество оказалось далеко не промах. По всем параметрам.
Мэй Юншэн не мог назвать себя большим знатоком и ценителем мужской красоты, но безымянный бог действительно хорош собой. Сравнивать с тем, что Юншэн уже привык видеть в зеркале, не получится: слишком разного рода живая, пусть и отстраненная красота этого старейшины и нечеловеческая, совершенная красота божества. Ни единого человеческого изъяна вроде родинок или иных отметин, плавные движения, правильные до искусственного черты лица. Будто очень хорошенькая кукла, созданная с умением и прилежанием. Что-то вроде величественной красоты водопада или того же небесного сияния. Впечатляющая, но чужая.
— Любуешься? — божество улыбается, обнажая клыки. Точно на демона похож. И где только таких богов делают?
— Любуюсь, — не скрывает бессмертный, — как любовался бы звездопадом или океаном. Ты довольно примечательное природное явление.
Ну что тут еще скажешь? Безымянному богу остается только вздыхать: снова этот человек — его спаситель — вывернул все наизнанку.
Мэй Юншэн сидит на деревянной веранде прямо на полу, подстелив на холодные доски шкуру какого-то животного. Ее агрессивно вручила ему Сяо Юэ, строго наказавши ни за что не садиться на голые доски. Как тут не подчиниться? Подстилка получилась достаточно длинной для того, чтобы на ней уместились двое, если старейшина подвинется. Так он и делает, кивая божеству на свободную часть шкуры. Мол, устраивайся.
Иронично, конечно, заботиться о том, чтобы божественное создание ничего себе не отморозило, но ведь и тело бессмертного тоже замерзнуть от такой глупости не сможет.
Стоит тому пристроиться рядом, как на веранду выходит упомненная Юэ, держащая в руках небольшой чайничек с чаем. Юншэн так и подвисает, не зная, как объяснить внезапное природное явление, с ногами забравшееся на шкуру.
Старушка не выглядит ошарашенной, но у нее явно имеются вопросы. Поэтому старейшина решает не дожидаться, когда их зададут вслух.
— А у нас... гости, — глупо выдает он, игнорируя насмешливый взгляд божества. Ой лучше бы молчал.
Сяо Юэ только ставит чайничек около него с выражением «гости так гости, все вы, бессмертные, чудны́е». А потом ненадолго уходит в дом, чтобы вернуться с двумя фарфоровыми пиалами для чая. Ну явился еще один тип, мало похожий на простого человека, не пойми откуда. Одного заклинателя в доме вполне достаточно, чтобы быть готовым ко всяким странностям.
Остается только подивиться ее спокойствию.
— Желаете сахарного имбиря? — интересуется она у обоих.
Отвечает ей, как ни странно, божество.
— И апельсина, коли вы будете так добры. — Только безносый не поймет, что апельсинов намедни в жизни Сяо случилось много.
— И боярышника, — в унисон кивает заклинатель, слопав уже практически всю корзину, которую всего несколько дней назад принесла из деревни Сяо Хуа в благодарность от жителей.
Юэ остается только насмешливо покачать головой и удалиться, понимая, что и бессмертный, и его странный гость — оба одно и то же. До сладостей охочие поболее некоторых детей.
В итоге в доме их становится четверо. Пусть божество и показывалось преимущественно по вечерам, чтобы побеседовать с Мэй Юншэном или, неожиданно, Сяо Юэ, с которой легко нашел общий язык. Для нее он все еще оставался странным гостем, никак не связанным с камнем у ворот, но попыток расспросить кто он, откуда приходит и куда уходит каждый раз, она не предпринимала.
Сяо Хуа с «гостем» не сталкивалась, потому что в час его визитов уже как правило отправлялась к родителям, а бабушка с ней о нем не заговаривала. Наверное, что-то понимала про то, что у их гостя необычная нечеловеческая природа. Интуиции у нее не отнять.
Но через некоторое время вся эта идиллия начинает напоминать обманчивое затишье перед бурей. Не слишком разрушительной, но подсознательно старейшина ощущал — грядут проблемы. И будто в воду глядел.
Они прибывают утром без предупреждения, и их приближение Юншэн начинает ощущать заранее. Поэтому выходит встречать чуть раньше, чем незнакомый экипаж достигает ворот.
Он, понимаете, ухал за тридевять земель, лишь бы до него не достал сюжет, для которого он являлся лишь проходным героем — картонкой среди прочих декораций. Логично было бы предположить, что, стоит ему покинуть сцену, о нем забудут. Ну не будет же место действия меняться только ради того, чтобы ухватить за хвост сбежавшего персонажа? А вот и будет.
Когда из экипажа выходит Шуан Минчжу, Мэй Юншэн даже ощущает некоторую радость от ее вида, пусть и с ноткой безысходности. Но когда вслед за ней показывается Ин Цзиньлун, то старейшине хочется взвыть и скрыться в лесу, надеясь, что если он потеряется достаточно далеко, то его больше не найдут. Наивно, конечно. Но почему именно главный герой?!
Мальчик, заметив направленный на себя безэмоциональный (ох, знал бы он) взгляд, почтительно низко кланяется, прежде чем остановиться чуть поодаль за спиной Минчжу.
— Ну и холодина! — восклицает заклинательница, оглядывая Юншэна. — Я смотрю, ты успел здесь совсем освоиться?
Укутанный в теплый меховой плащ старейшина тут же чувствует себя неуютно рядом с легко одетой Шуан Минчжу, пусть даже знает, что для ее уровня владения энергией подобный холод ничего не значит. А вот для его ученика...
— Почему вы не взяли теплой одежды? В Куньлуне всегда холодно, — он оглядывает новоприбывших, прежде чем окликнуть спрятавшуюся за воротами, чтобы подглядывать, младшую Сяо. — Сяо Хуа! Разогрей чаю и найди нашим гостям теплую одежду.
Не привычная просьба, а приказ. Держать лицо получается как-то само собой, несмотря на то, что его домашние наверняка не привыкли к такому обращению. Но Хуа опрометью кидается прочь, не обижаясь: если уж старейшина так себя ведет, то наверняка явились важные гости. Разве что ее очень смутило, что одним из визитеров оказалась красивая молодая женщина. Невольно встает вопрос, кто она Юншэну, раз приехала за ним в такую даль.
— А ты тут во всю командуешь, — эта самая женщина ехидно улыбается. — Ты же знаешь, что я не боюсь холода.
— А Ин Цзиньлун? — строго спрашивает старейшина. — Он разве умеет контролировать энергию на должном уровне?
Нет, конечно. Даже уровень совершенствования его одногодок не был настолько высок, чтобы запросто управляться с температурой своего тела. Что уж говорить о мальчике, которого обучали спустя рукава?
— Ох, об этом я не подумала, — заклинательница оборачивается в сторону ученика, всю дорогу не подававшего вида о том, что ему холодно.
— Тогда идем скорее в дом.
В доме их встречает хлопотливая Сяо Юэ, украдкой кидающая неодобрительные взгляды на незнакомых заклинателей. Имели б совесть — предупредили бы о визите. Так нет же, нагрянули ни свет ни заря, как снег на голову. Сяо Хуа притаскивает шаль крупной вязки, которую по кивку Юншэна накидывает на плечи Ин Цзиньлуна. Мальчик смотрит на нее удивленно, но девушка не замечает этого, помогая старейшине снять плащ. В общем — все ведут себя так, будто в этом доме существует хоть какая-то иерархия. И не та, где всем командует Сяо Юэ (а оно так и есть), а та, где во главе стоит бессмертный, которому простым людям положено прислуживать.
Театр продолжается.
Всех троих усаживают пить чай с ягодами, которые старейшина собирал на пару с Сяо Хуа. Расскажи такое Шуан Минчжу — не поверит. Чтобы так хорошо ей знакомый Мэй Юншэн с какой-то девицей спозаранку рыскал по лесу в поисках каких-то ягод? Что за вздор!
Ин Цзиньлуну несколько неудобно сидеть в компании старейшин, но он старается не подавать виду, натянутый словно струна. Перед ним пиала с горячим чаем, а на плечах плед, который приказал принести ему учитель. Это действительно он? Вот уж до кого действительно наставнику никогда не было дела, так это до своих учеников. И более всех он презирал самого Ин Цзиньлуна. Что поменялось?
— Я представляю, почему ты явилась, — со вздохом начинает говорить Мэй Юншэн. — Но не могу взять в толк, зачем ты привела с собой ученика?
Не «моего ученика», а просто «ученика». Всего лишь одного из адептов. Мальчику совсем не нравится, как его назвали. Он бы хотел быть чем-то большим, чем никем. Ну хоть когда-нибудь. Ну хоть для кого-то.
Минчжу мученически вздыхает:
— Этот адепт отказался обучаться под началом других старейшин, — она неодобрительно поглядывает в сторону главного героя, упрямо поджавшего губы. — Все просил, чтобы его отправили вслед за тобой, мол, все это его вина и больше ничья.
Что это за комплекс великомученика? Ин Цзиньлун прекрасно знает, чего он не делал. Он полностью невиновен. И Мэй Юншэн никак не может взять в толк, что перспективному мальчику могло понадобиться у безразличного учителя, игнорировавшего его все годы обучения до этого. На что он надеется?
— Но я не могу его обучать. Оглянись — кругом глухой лес.
— Ему это втолкуй.
Старейшина смеряет юношу таким холодным взглядом, что тому становится зябко даже под теплым пледом. Сам Юншэн, конечно же, ничего такого не хотел, все, что ему нужно, — понять, зачем сюжет так к нему прицепился. Рассмотреть за ролью главного героя личность самого Ин Цзиньлуна в голову ему не пришло: он начинает думать, что существует некий алгоритм, выстраивающий события истории в нужном порядке. И на каждое действие персонажей находится равноценное противодействие.
Хочешь бежать? Беги. Только держи в нагрузку ребенка, нуждающегося в наставнике, и все сопутствующие ему проблемы, включая кучу талантов, которые ты будешь просто не в состоянии у него проявить! Хороши перспективы, ничего не скажешь.
Мэй Юншэн тяжело вздыхает.
— Ну а ты-то? Явилась только для того, чтобы передать мне этого бунтаря? Или все-таки успела соскучиться? — Его голова просто не выдержит, если он решит разбираться со всем прямо сейчас.
— С твоими адептами соскучишься! — Минчжу складывает руки на груди, но не может скрыть непрошенную улыбку — скучала ведь. — Ты их хоть пытался учить?
И тут настает черед призадуматься. Нет, ну пытаться-то их учить Юншэн пытался, да только без энтузиазма. Что-то вроде «попробовал — не понравилось». В распоряжении адептов было огромное собрание всевозможных знаний: библиотека, опыт других адептов и все в этом духе. Чего у них не было, так это настоящего наставника — этого нельзя отрицать.
— Мэй Юншэн, ты серьезно задумался? — Шуан Минчжу выглядит пораженной. — Я смотрю, ты действительно не слишком дорожишь своими учениками.
А ей еще требовались какие-либо доказательства?
Старейшине нечего на это ответить. Вместо ответа он молча отпивает чай из пиалы, пожимая плечами. Ни один из тех, кого звали Мэй Юншэн, не являлся прирожденным педагогом, как уже было сказано. И если у первого не было никакого желания даже попытаться стать хорошим учителем, то у второго просто не хватает на это знаний.
Он не знает, что делать со свалившимся на него Ин Цзинлунем. Как уговорить его отправиться назад? Уж если он решительно последовал за учителем в Куньлунь, то едва ли его удастся отправить назад одной лишь просьбой.
— В любом случае, — Юншэн вздыхает, — я надеюсь, об остальных моих учениках позаботится уважаемая старейшина, — он церемонно кивает Минчжу, заставив ту рассмеяться от подобного наигранного официоза.
— У тебя хорошо получилось переложить свои хлопоты на мои плечи. Но, так уж и быть, на этот раз я тебе это позволю. — Как будто ее пришлось уговаривать. Она грустнеет. — Я здесь только до завтрашнего дня, потом настанет пора выдвигаться назад.
Старейшина кидает туманный взор на ученика. Тот, поймав его взгляд, напрягается, но глаза не отводит, выглядя при этом упрямо до ужаса. Ясное дело — считает, что его сейчас начнут выгонять и всячески проверять на прочность его решимость остаться в Куньлуне.
Напрасно стараешься, этот учитель уже сдался.