Переписать начисто

Про природу и флору Куньлуня можно говорить бесконечно много: Юншэн оказался безнадежно очарован. О эти мягкие холода, которые в самый свой пик по ощущениям не превышают градусов пяти. Сама земля в этом месте несет энергию: под снегом зеленеет трава, на деревьях и кустарниках созревают плоды. Как это возможно с точки зрения биофизики — не ясно, но пора бы уже привыкнуть, что не физика в этом мире устанавливает законы.

По ночам здесь взаправду случается небесное (северное) сияние, околдовывая своей красотой. Под разноцветными всполохами впору почувствовать себя восторженным ребенком, обомлевшим перед ликом самого настоящего чуда. Переродиться в книге стоило хотя бы ради того, чтобы испытать этот незамутненный восторг, оставшись в компании неба и обступающего со всех сторон леса.

Куньлунь — действительно прекрасное место для медитации и диалога с природой. Здесь раствориться можно не только в свете и ласковом тепле собственного источника, но и в шепоте зимнего леса, в рассказываемых им сказках и историях на неведомом языке. Там, где по камням журчит незамерзающий ручей, больше всего полюбил медитировать старейшина, вслушиваясь в воду, землю и ветер. И от такой медитации сила этих трех элементов после переполняет тело, исцеляя холод и любое беспокойство.

Помимо леса его новый дом на поверку оказался весьма уютным. Несколько потертый временем, но чистый и ухоженный стараниями Сяо Юэ и ее внучки Сяо Хуа, которая исправно прибегала в первой половине дня навестить бабушку и помочь по хозяйству. И девушкой этой оказалось сложно не очароваться: бойкая и веселая, она даже с бессмертным заклинателем общается на равных, выказывая уважение, но без тени затаенного страха или коленопреклонения.

В один из дней Сяо Хуа принесла ему несколько комплектов одежды, которые специально сшила на случай, если на ее веку в резиденцию еще заглянут бессмертные: ткань лазурного цвета, вышитая серебряной нитью, словно покрытая легким сияющим инеем. Кроме них нашелся и плащ с меховым воротником в тон одеждам: не нужно будет старательно следить за балансом энергии в своем теле, чтобы не замерзнуть. За такое Мэй Юншэн от всей души пообещал девушке, что непременно исполнит ее просьбу, когда ей потребуется помощь — так его очаровали вещи невыразимой красоты, созданные к тому же с умением и прилежностью.

Сяо Юэ оказалась на деле приятной в общении старой женщиной, отнесшейся сначала к новому гостю подозрительно. По всей видимости, она ожидала какого-нибудь чванливого типа с завышенной самооценкой, которая, как ей казалось, формируется вместе с ядром. Что же, с ней сложно не согласиться: не все из бессмертных станут смотреть на простой люд свысока, но многие.

Сегодня старейшина смешно и бестолково мешается, пока женщины готовят. Ему до ужаса интересно, как это делается здесь, так как ему, человеку, привыкшему к электрической плите, многое из этого мира и времени до сих пор кажется диковинным. Следит за огнем, помогает нарезать перья зеленого лука, лепит маленькие смешные пельмешки и переговаривается с обеими хозяйками, обсуждая недавний снегопад. С появления Мэй Юншэна в Куньлуне прошел уже добрый месяц, а такой пурги еще ни разу не случалось.

Сяо Хуа щедро добавляет перца чили в суп, сверху присыпая все это добро луком. Когда-то один из знакомых читателя говорил, что традиционная кухня очень нескромна на вкусы, а особенно — на остроту. Но что знать об этом жителю большого города, пробовавшему такие блюда исключительно из интереса в кафе? Юншэн никогда не имел ничего против острой пищи, но первое время он был буквально обескуражен количеством перца. Дай обеим Сяо волю — они даже сладкое щедро сдобрили бы остротой. Но уж сладости, а особенно булочки, старейшина отстоял.

Ели они обычно все вместе, и, хоть его тело почти не нуждалось в пище, Юншэн неизменно приобщался к теплой трапезе, с удовольствием пробуя все, на что расстарались бабушка с внучкой. Для него же стараются, несмотря на то что заклинателям его уровня не обязательно питаться. И тем более — питаться регулярно.

У входа в кухню стоит корзина, доверху заполненная алыми ягодами. Сяо Хуа просыпала немного по дороге, и теперь ягоды на снегу кажутся алыми капельками крови, застывшими в маленькие кристаллики на холоде. Юншэн, вырвавшись из душной жары кухни, подбирает их из снега, собирая в ладонь. Он даже не хочет представлять, насколько рано проснулась девчушка, чтобы успеть набрать в лесу такую корзину. Каждая ягодка — на вес золота.

— Да что вы, право слово, — смеется она. — Лучше сами угощайтесь. Возьмите из корзинки те, что не с земли. Да хоть всю корзину, я родителям еще наберу.

И вот как можно? Мэй Юншэн решает съесть ягоды, уже оттаявшие в его ладони, — снег такой чистый и легкий, что есть с него нестрашно. Да хоть самим снегом угощайся!

Все-таки ягоды успели порядком промерзнуть, пока старейшина не обратил на них внимание: на языке кисло-сладкий лед.

— С такими бы чай сделать, — вслух думает Юншэн, — с имбирем. Получится очень согревающий напиток.

— Ну так сделайте, — только и пожимает плечами занятая своими делами Сяо Хуа, за что тут же получает тычок от бабушки.

— Небось не с другом разговариваешь, а с бессмертным. Раз он тебя попросил — сделаешь, не переломишься.

— Не надо, я хочу сам. — И уже Юншэн ловит на себе негодующий взгляд старушки, будто он мальчишка, успевший где-то напортачить.

— Ишь какой. Все-то у вас не как у людей, — ворчит она, имея в виду внучку и старейшину, быстро нашедших общий язык.

— Я помогу, — все-таки вызывается Сяо Хуа. — А то еще что-нибудь перевернете.

А Юншэн такой, что да, перевернет. Изящество бессмертного не дает никаких преимуществ в быту: уровень готовки читателя в реальном мире примерно равнялся лапше быстрого приготовления и яичнице.

Общими усилиями они ставят большой глиняный чайник на огонь, а в тот, что поменьше, насыпают ягод и мелко нарезанный имбирь. Сначала имбирем занимался сам старейшина, но Сяо Хуа, придирчиво оглядев плоды его стараний, заявила, что такими здоровенными бревнами и печку растопить можно. Самолюбие Юншэна не сильно пострадало, но смутиться замечание заставило — никто не совершенен, но напоминать об этом своим примером не слишком лестно.

В конце концов все сидят за столом, пьют чай и разговаривают ни о чем. Старейшина жует вяленую хурму и слушает сказки. Сяо Юэ рассказывает по памяти, а Сяо Хуа сочиняет прямо на ходу. И все-то у них звери магические: снежные лисицы да состоящие из кристалликов льда птицы, чей крик способен заморозить душу. Юншэн хитро спрашивает, где это такие диковинные существа водятся: он бы и перо ледяной птицы принес, и лисицу бы привел просто так интереса ради.

Молчат, не признаются, только переглядываются лукаво. Заговорщицы. Одна маленькая и юркая, а другая великовозрастная — и все туда же.

Мэй Юншэн никогда не любил заниматься делами по дому, но не мог просто так сидеть и наблюдать за тем, как вокруг суетятся другие. Поэтому и на сей раз не дает Сяо Юэ героически взвалить на себя всю работу, практически с боем отбирая у той немытую посуду. Сяо Хуа, от всей души болеющая за старейшину в этом неравном бою, с готовностью помогает ему закатать и хитро подвязать длинные рукава, чтобы не мешались. Юэ их двоих за это крайне не одобрила и ушла за метлой, видимо, беспокоясь, как бы у нее не отобрали остальную работу по дому.

Вот уж чего не случится. Энтузиазм — ресурс весьма исчерпываемый.

Потом Мэй Юншэн сам таскает воду из колодца, чтобы отмыть все многочисленные тарелки в ледяной водице. К огромному чану, который в четыре руки моют Сяо, он даже не присматривается. На этом поприще он с готовностью примет собственное несовершенство. Руки от холода краснеют, а кожу немного покалывает, и это такое человеческое и понятное ощущение, что старейшина ненадолго отвлекается от работы, рассматривая собственные подрагивающие пальцы и осторожно грея их теплым дыханием.

Смешно, наверное, настолько быть в моменте здесь и сейчас, когда всего лишь моешь кухонную утварь. Юншэн аккуратно споласкивает посуду с простоватым, но симпатичным узором, бамбуковые чашки и фарфоровый чайник, явно оставшийся от прошлого совершенствующегося, сосланного в Куньлунь. Разве можно считать это наказанием? Ничего эти ваши бессмертные не понимают.

Прибегает Сяо Хуа и уносит все, что успел отмыть старейшина, чтобы расставить по своим местам. Прополоскав последнюю пиалу, Мэй Юншэн следует за ней. Девушка проворно снует от полки к полке, приводя все в порядок. И, забирая оставшуюся посуду у Юншэна, случайно касается его холодных рук.

— Ну и что это такое! — Она отставляет пиалы в сторону, хватая руки старейшины в свои, грея замерзшую кожу своими ладошками и дыханием, как совсем недавно пытался сделать сам Юншэн.

— Мои руки, — вздыхает он, ощущая неловкость за чужую гиперопеку. Внезапно это не кажется таким обременительным, а даже каким-то трогательным. Что самому Мэй Юншэну, не подпускающему к себе людей, было неведомо. Как и читателю.

— Озябшие холодные руки, которые вы не бережете! — она хмурится, твердо намереваясь не выпускать рук старейшины, пока те не перестанут походить на ледышки.

У самого Юншэна, правда, оказались совсем другие планы, поэтому он мягко их отнимает, по-детски пряча за спиной. Разочарование в глазах девушки он будто не замечает, не давая поймать свой взгляд.

— Со мной ничего не случится, даже если я суну пальцы в открытый огонь. Хочешь посмотреть?

— Вот уж нет, спасибо, – Сяо Хуа дуется, стараясь не показывать, как ее расстроило, что Юншэн ушел от контакта с ней. — Мы с бабушкой должны беречь вас, а не пытаться сжечь живьем. И уж точно не пытаться заморозить в ледяной воде.

Старейшина решительно не понимает, к чему это все. Он не фарфоровый, если не говорить о том, что много устойчивее обычного человека. Тем более чем старушка и юная девчушка.

— Что ты там его распекаешь? — показывается Сяо Юэ. — Будет яйцо курицу поучать! А ну подь, раз такая умная, золу из печи выгреби.

Зола — сильный аргумент, и Хуа с неудовольствием уходит, сердито одернув одежду. Похожа на недовольного котенка, у которого отняли клубок ниток. Это даже в чем-то забавно, если вспоминать себя в ее возрасте. Юности свойственна стихийность, тут ничего не попишешь. Но Юэ достаточно умна и авторитетна, чтобы держать темперамент внучки в узде. Славная семья, Юншэну здесь хорошо.

На этой ноте он покидает занятых Сяо, решив по своему обыкновению прогуляться в окрестностях. Как-то раз он забрел достаточно далеко и, замечтавшись, не заметил, как прошло несколько суток. Юэ на пару с Хуа успели весь дом вверх дном перевернуть, и девушка, когда он вернулся, казалось, вот-вот бросится на него с кулаками. Подобная участь старейшину — позорно быть битым сердитой пигалицей — благополучно миновала, но зато за столом ему не досталось ни единой засахаренной сливы. Месть была жестока.

Лес встречает хрустом свежего, еще не тронутого снега и скрипом качающихся на ветру сосен. Он, будто соскучившись, кажется сегодня сияющим в пронизывающих хвойные ветви лучах. Золотое ядро отзывается на природу вокруг, переполняясь светом и энергией.

Как и всякий бессмертный, Юншэн умел управлять этой энергией для того, чтобы исцелять не только себя, но и окружающих. Успех зависит лишь от мастерства в ее передаче и распределении в теле другого человека. Неумение может даже покалечить вопреки желанию помочь, поэтому те, кто практикует исцеление, всех себя посвящают именно работе с потоками энергии, делая их мягкими и податливыми.

Мэй Юншэн некогда интересовался этим искусством, тем не менее быстро охладев и забросив обучение. Но немножко лечить, а главное — чувствовать нужное состояние энергии он умел. Так вот в лесах Куньлуня царила настолько созидательная, несмотря на снега, атмосфера, что целебную энергию, казалось, можно черпать прямо из воздуха. И оттого чудилось, что даже неумеха, только вставший на путь исцеления, смог бы решать здесь вопросы смерти и жизни в пользу последней, только захотев.

Углубившись в чащу, старейшина привычно отправляет свое сознание дрейфовать в бескрайнем море снега и хвойной зелени, синхронизируя собственное дыхание с дыханием леса. Мир хаотичных линий постепенно сглаживается, сплетаясь в единую правильную симфонию, где все согласовано. Звери, птицы, корни растений и спящие в земле насекомые. Все тесно переплетается, не существуя по отдельности друг без друга. Лес — не набор отдельных объектов. Лес — единый живой организм.

И красивее этой симфонии, обрамленной холодным ледяным сиянием, пожалуй, не найти. Ее нельзя сравнить с ограненным драгоценным камнем, с нежным ликом юной красавицы или с блеском божественного оружия. Красота не всегда объяснима и понятна. Она не является измеримой величиной, она скорее внутреннее ощущение, она, как говорится, в глазах смотрящего.

Но на границе сознания начинает маячить какое-то мутное, навязчивое ощущение, что что-то тут не так. Навроде глухой, подавленной боли там, вдалеке, куда не дотягивается сознание Юншэна. Это нечто прячется прямо за границей, протяни руку — ухватишься за это странное чувство, чтобы вытянуть его на свет и рассмотреть со всех сторон. Но нет, не получается. Слишком далеко физическое тело старейшины от «раны леса», настолько, что даже восприятием дотуда ему не дотянуться.

И это приводит в себя, выдергивает из состояния молчаливого любования и неги. Тогда-то Мэй Юншэн понимает, что стоит так очень долго: мех на плаще и волосы оказались посеребрены инеем. Наверное, снова прошло что-то около суток, а он и не заметил, упустив свое сознание слишком далеко и стремительно. И что бы не маячило там на грани восприятия, приходится поворачивать назад: дома его, должно быть, заждались. И коль так, стоит приучить обеих Сяо к своему длительному отсутствию. Куньлунь может рассказать еще очень многое внимательному слушателю, и пить его речи крохотными глоточками Юншэн не согласен.

По пути назад обнаженные ветви деревьев и кустарника цепляются за одежду, мешают идти, будто говоря, мол, стой, не уходи, ты почти дотянулся до того, что тебе так настойчиво пытаются показать, вернись. Извини, лес, но эту тайну старейшина оставит на потом.

Спешит назад, проскальзывая в едва приметную калитку во двор, и едва находит Сяо Юэ, перебирающую пучки сушеных трав.

— Я снова слишком увлекся во время медитации, — извиняясь, говорит Юншэн, склоняясь над Юэ. — Чем вы без меня здесь занимались? Сколько времени прошло?

Когда старушка смотрит на него в ответ, ему кажется, что она чем-то очень обеспокоена, но причина того кроется совсем не в отсутствии старейшины.

— Вас не было два дня, — говорит она и хмурится. — Могли бы уже и предупреждать, Сяо Хуа меня всю извела тут, идти вас искать порывалась. Вчера совсем взбеленилась — мне ее домой выгнать пришлось.

Она вздыхает, откладывая свою работу, выглядя строже, чем обычно, будто бессмертный перед ней чем-то провиниться успел. И снова заговаривает, не дав Юншэну и звука произнести:

— Сходили бы да проведали ее. Пусть она успокоится уже и окружающих изводить перестанет. Чай и новостями с вами поделится. — И почему перед ней Мэй Юншэн чувствует себя мальчишкой? Наверно оттого, что, пусть книжному бессмертному было многим больше, чем Сяо Юэ, сам читатель во внуки ей годился.

— Тогда я сейчас и отправлюсь, — отвечает старейшина, чувствуя, что после двух дней, незаметно проведенных в лесу, он вовсе не устал и был полон сил.

Кажется, что Юэ очень понравилось его решение и, хоть беспокойство никуда не делось, вид ее стал светлее и веселее.

— Только опять не потеряйтесь по дороге на несколько суток. А то я ее нервную уж не усмирю: как пить дать за вами кинется.

Старейшина легко соглашается, по знакомому пути направляясь в близлежащую деревеньку, о которой поначалу понятия не имел. Там и жила Сяо Хуа со своими родителями, оттуда родом была и сама Сяо Юэ. Пешком до нее идти минут пятнадцать от силы, даже захочешь — не потеряешься.

Но когда Мэй Юншэн достигает деревни, мягкие сумерки, в которые он выходил из дома, сильно сгущаются, а тени заполняют лес своим чернильным цветом. Он отсчитывает третий двор с окраины, как в прошлый раз, когда он здесь бывал, и неуверенно стучит в ворота. Он не знает, услышат ли хозяева его отсюда, но входить без разрешения ему как-то не хочется.

К счастью, у проблемы оказывается донельзя банальное решение: на стук спокойный в прошлый раз пес на привязи заходится громким лаем, и к нему из дома выскакивает бойкая девичья фигурка.

— Да Ван, что такое?

И, едва увидев старейшину, кидается к нему, распахивая на ходу калитку. Буквально влетает в Юншэна, заставляя того пошатнуться от неожиданности, и крепко обнимает его, будто любимую игрушку.

— Вы вернулись! — она не справляется с наплывом чувств. — Вы не исчезли. Вы вернулись. Когда вы не пришли, я так переживала, так переживала! А потом позапрошлой ночью... и папа... — она прерывается, глотая слезы. — Я боялась, что вы пропали навсегда, и не вернетесь. Потому что папа не мог не прийти просто так. Папа все знает в этом лесу.

Ее голос звучит приглушенно и сбивчиво, так, что старейшина его едва разбирает. Но, уловив общий смысл, решительно отстраняет от себя борющуюся с чувствами девушку, и переспрашивает.

— Сяо Хуа, успокойся и расскажи мне еще раз, что произошло. Это важно.

Кажется, что девушка собирается плакать и дальше, но, собравшись с силами, она выдавливает из себя слово за словом.

— Когда вы ушли, я распереживалась и разозлилась еще. И ушла искать вас, чтобы найти и отругать. И поэтому вернулась домой очень поздно, так поздно, как никогда еще не возвращалась. И тогда мама... мама... — она не сдерживается, дав волю слезам, но продолжает говорить. — Мама сказала, что папа пошел меня искать. И я решила дождаться его и извиниться. Но утром, — она всхлипывает, — он не пришел утром. И вечером. Совсем не пришел. И вы не приходили. И я подумала, что вы оба навсегда исчезли. Навсегда-навсегда!

Она пытается осесть в снег, но старейшина ей не дает, поддерживая. Он решительно не знает, что делать с рыдающими девушками.

— Ну все, не плачь, я пойду и найду твоего отца. — Может, о нем пытался сказать ему лес? — А ты иди домой и жди. И не беспокой маму и бабушку, я никуда не исчезну.

Но, будто не слыша слов утешения, Сяо Хуа продолжает плакать, закрыв руками лицо. Поэтому Мэй Юншэну приходится взять ее на руки и все-таки пройти на чужой двор, еще сильнее растревожив пса. Но ни лай Да Вана, ни то, что ее взяли на руки, не привело Хуа в себя. Поэтому старейшина стучится в двери, и, встречая на пороге уже знакомую мать Сяо Хуа, заносит ее в дом и укладывает на кровать, когда ему указывают нужную комнату. Девушка так и свернулась там в комочек, пряча лицо и продолжая плакать.

— Спасибо вам, — кланяется ее мать. — Она будто разум потеряла, когда отец не вернулся. То плачет, то в лес рвется. Ее едва можно удержать.

Юншэн вздыхает, понимая, что два упущенных дня дорого ему обходятся.

— Следите за ней, — только и бросает он, прежде чем выйти на холод, ставший после теплого дома колким и резким. А темный лес вдруг показался не таким уж и дружелюбным, храня свои тайны. Обиделся?

К себе старейшина не возвращается, снова вступая под темную сень деревьев. Даже во тьме его глаза продолжают четко видеть мир, только теперь уже окрашенный иначе, словно в черно-белом фильме. И на сей раз его будто кто-то в спину толкает, как бы говоря: «пойдем скорее, там что-то случилось». Юншэну осталось лишь идти по тропе, которую создавало под ногами необъяснимое чувство, и вслушиваться в окружающий мир так, как если бы он мог говорить человеческим языком.

А он и говорил. Не словами, но ощущениями. И ощущения эти были о том самом тревожном месте, что заметил старейшина ранее. Где-то в глубине леса саднящее болезненное чувство чего-то неправильного, того, что не должно было случаться в подобном волшебном месте, напоенном чистой и светлой энергией.

Окружающая тьма густо наполняет легкие, бежит по венам, выстуживая человечье тепло из тела, будто делая бессмертного частью окружающего холодного мира. Такое он мог выдержать, чувствуя, как ни меха, ни энергия его не греют. И остается только слепо, несмотря на обостренные чувства, следовать вперед. Лес настойчиво пытается утопить в себе, ведя все глубже и глубже, требуя залечить собственную рану. Он уже не просит, он требует, как капризный ребенок, не приемлющий отказа.

Вконец потеряв всякий покой, Юншэн почти срывается на бег. Ему так хочется углядеть в окружающем мраке живые человеческие следы, чтобы найти отца Сяо Хуа, но все внимание отбирает нарастающая изнутри и обступающая извне тревога. Чем дальше, тем острее заметна дисгармония в окружающем мире, безнадежная и тоскливая.

Неясно, сколько времени прошло и сколько старейшина добирался до нужного места. Но в конце концов он находит небольшую поляну, освещенную лишь блеклым отсветом ущербной тонкой луны. Несмотря на все старания светила, окружающее пространство съедает свет, погружая окружение в темноту, в которой даже заклинателю непросто осмотреться. В этом месте сам лес, сам мир плачет безутешным ребенком.

Но, что более важно, здесь отец Сяо Хуа.

Мужчина, стоя на коленях и будто молясь, нашелся перед валуном в человеческий рост, на котором давным-давно неизвестный мастер выточил фигуру. Чья это фигура, разобрать оказалось невозможно из-за времени, которое истерло чужое творение. Отец Сяо Хуа оставался недвижим и безмолвен, но бессмертный, приблизившись, смог различить его дыхание и биение сердца. Преодолевая странное напряжение, он несмело дотрагивается до его плеча, словно пытаясь пробудить ото сна.

И, к большому удивлению старейшины, мужчина действительно вздрагивает и приходит в себя. Около минуты ему требуется на то, чтобы осознать, что он и где он. И только тогда он хватается за голову, вспоминая.

— Сяо Хуа, я должен найти мою Сяо Хуа. Господин бессмертный, — он поднимает голову, одержимый лишь одной мыслью, — вы поможете мне найти мою дочь?

— Не волнуйся, она ждет тебя дома. — Голос Юншэна мягок и тих, какой бывает у докторов, предупреждающих, что пациенту нельзя нервничать. Он не знает, но в этот момент, вычерченный игрой света и тьмы, он напоминает настоящего бессмертного, недостижимого для обычных людей.

— Правда? Вы нашли ее так скоро? — отец в чувствах хватается за его рукава, но тут же их отпускает, будто осознав, к кому прикасается. — Спасибо, спасибо вам господин бессмертный. Пойдемте скорее домой, жена согреет вам ужин, вы должно быть так замерзли.

Даже потерявшийся в лесах человек хочет первым делом накормить этого старейшину. Да что ж такое-то.

Но он мягко соглашается, ведомый лишь мыслью вернуть Сяо Хуа ее отца. Удивительно, что тот не замерз, стоя тут столько времени без движения на коленях в снегу.

Но стоит Юншэну сделать шаг с поляны, десятки невидимых рук, возникших из темноты, будто тянут его назад, не разрешая ему уйти. Тогда Старейшине приходится пообещать.

— Я отведу его домой и вернусь.

— Вы что-то сказали? — оборачивается ушедший на пару шагов вперед мужчина, но Мэй Юншэн отрицательно качает головой. Зато невидимые руки отпускают его: нечто, заточенное здесь, поверило словам бессмертного. И оно будет ждать. Оно ждет уже так долго, что еще одна ночь, еще один день — не проблема. Главное, чтобы он вернулся.

И Мэй Юншэн сам хочет возвратиться, чтобы понять, как исцелить это рыдающее голосами ветра и луны, деревьев и снега место.

Какое-то время отец Сяо Хуа молчал, а когда подал-таки голос, вопрос его звучал безрадостно.

— На самом деле вы искали меня, да? — и оглядывается на старейшину, ища в его облике ответа на свой вопрос. Тот только кивает. — Не знаю, как буду смотреть в глаза своей семье. Ушел искать дочь, а сам не вернулся.

И так скорбно вздохнул, что Мэй Юншэну захотелось хоть немного утешить его разочарование.

— Дело не в вас, а в месте. Оно вас заманило.

— Заманило, не заманило — как разница? — мужчина вздыхает. — Все хорошо в нашей деревне, кроме одного: раз в десятку лет кто-нибудь возьми да сгинь в лесу. Почему я так и сорвался в этот... тот вечер. Решил, что до моего цветика очередь дошла. Эх. А оказалось, что не ее очередь-то, а самая что ни на есть моя.

Юншэн внимательно слушает его и складывает потихоньку в голове своей картину из обрывков: чужих слов, памяти о прочитанном и хаотичных и неразборчивых воспоминаниях самого изначального Мэй Юншэна, к которым раз за разом приходилось пробираться словно через колючий густой кустарник.

— Я обещаю, что больше ничья очередь не придет. Я собираюсь очистить это место.

Старейшина никогда не был человеком, бросающимся громкими заявлениями. Если он что-то сказал с такой уверенностью, это значит, что для него это не возможность развития событий, это устойчивый факт. Как он решил — так и случится.

— Я, мы все так благодарны вам. Сколько раз деревня ни просила о помощи, никто так и не откликнулся. Лес, говорят, кругом. Неудивительно, что плутают. А мы этот лес с самого рождения видим, как свои пять пальцев знаем, — с чувством говорит отец, разводя руками. — Этот лес нам как родня. А все пропадают. Как наяву видел, нечисто тут дело.

А старейшине только и остается слушать, запоминать и мельком отмечать, что в семействе Сяо Хуа, кажется, все такие эмоциональные. Или как минимум характером девчушка пошла в отца.

И говоря, что знает этот лес как свои пять пальцев, мужчина не врал. Он сам вывел к деревне, так как Юншэн не помнил, направляемый ранее невидимой силой, как прошел к поляне. Но от него по счастью это и не требовалось.

Да Ван при виде своего хозяина рвется с привязи, пытаясь броситься со всей своей собачей любовью на наконец-то нашедшегося человека, но внимания ему пока так и не достается: на его радостный голос из дома выскакивают обе женщины и кидаются к отцу обниматься. Сяо Хуа просто виснет на нем и опять хлюпает носом, а ее мать тут же причитает, как должно быть голоден и замерз ее муж. И только потом замечают стоящего у калитки старейшину.

— Огромное вам спасибо! — до земли кланяется мать Сяо Хуа, держа дочь и мужа за головы, чтобы те поклонились вместе с ней. Ясно, кто в доме хозяин.

Девушка, вырвавшись из крепкой материнской хватки, бросается уже к Юншэну, хватая его за руку.

—Вы лучший бессмертный в мире. Я безмерно благодарна вам за все, что вы для нас сделали!

Ее родители так и обомлели от того, как смело та хватается за недосягаемого старейшину, которого даже рассматривать стоит с почтительного расстояния. Ах знали бы они, какой Юншэн на самом деле тряпка в этом смысле. Шуан Минчжу вон вертит его личным пространством как хочет. Да и Сяо Хуа туда же.

Мэй Юншэн не знает, стоит ли сейчас убирать руку, все-таки такой момент, а у девушки так сияют глаза, что не хочется тушить этот огонек во имя сохранения собственного образа. Да и, пожалуй, после того как он пытался помогать обеим Сяо с готовкой, ни одна из них, должно быть, больше не питает иллюзий о его неприкосновенности.

— Пойдемте в дом, — просит мать девчушки, но старейшина спешит откланяться.

— У меня еще остались дела, — он отрицательно качает головой, отстраняя-таки от себя Сяо Хуа. Та заметно мрачнеет.

— Ну что вы... — пытается начать женщина, но муж ее прерывает.

— Идите, — он кивает бессмертному. — Я верю, что вы прекратите эти исчезновения... и страдания этого места.

Что он чувствовал, когда стоял перед идолом на коленях?

Хуа хочет что-то сказать вслед уходящему Юншэну, попросить его остаться ну хотя бы ради нее, но ее родители разворачиваются и уходят в дом. А девушка, проглотив было выпорхнувшие изо рта слова, так и остается смотреть в спину старейшине. Но еще мгновение, и кажется, что его проглатывает мгла. А что, если он опять исчезнет?

Невзирая на позднее время, она выскакивает за калитку и летит вперед по пути, которым ушел бессмертный. Казалось, он исчез из поля зрения минуту назад, но сколько бы Сяо Хуа ни бежала, она так его и не нашла. Ей пришлось возвратиться домой ни с чем, да еще и получить выговор от родителей. Довольно им треволнений!

А старейшине и невдомек, что приключилось за его спиной. Он просто ушел за границу света и постепенно утонул во мраке, но на сей раз не позволив ему себя заполнить до края. Ему нужно оставаться собой, чтобы вести с тем местом диалог на равных. Даже не с местом, а с идолом. Даже не с идолом, а с высеченной на нем фигурой. Даже не с высеченной на нем фигурой, а с ним. С забытым богом.

Поляна со второй попытки находится еще быстрее, пусть на этот раз в спину никто не подталкивает. Юншэн просто знает, куда идти. И когда он наконец-то достигает цели, то без сомнений подходит к идолу и становится перед ним на колени. Ему совсем не холодно, как было и отцу Сяо Хуа, когда он стоял ровно на этом же месте.

— Зачем ты это делаешь? — вслух спрашивает Мэй Юншэн, прекрасно зная, что ему ответят.

Скрип сосновых веток. Уханье совы в глубине леса. И тихий на грани слышимости голос, в котором едва можно различить слова.

«Я не хочу исчезать.»

Даже зная, бессмертный застывает, будучи внутри всего лишь впечатлительным человеческим читателем. И за эту паузу голос решает, что его не расслышали.

«Я не хочу исчезать.»

«Я не хочу исчезать.»

«Я НЕ ХОЧУ ИСЧЕЗАТЬ.»

Последняя фраза — не слова. То крик срывающимся голосом, который все равно оказался едва слышным.

— Я хорошо тебя слышу, — отзывается старейшина, не желая, чтобы голос кричал и выбился из сил раньше, чем нужно. — Чем тебе поможет смерть деревенских жителей? Тебе нужны человеческие жертвы?

«Мне нужен тот, кто верит.»

В голосе слышится невыразимая горечь.

«Я могу заставить верить, но я не могу заставить не умирать.»

Вот оно как. Забытое божество могло овладевать разумом простых людей, заставляя их молиться себе, чтобы обеспечить хотя бы небольшой приток жизненных сил. Крохи, которые, так или иначе, позволяли не упасть за грань небытия. Ценой за это была жизнь молящегося: он забывал о времени и просто-напросто умирал от истощения. Все, что могло сделать божество, — не дать замерзнуть, пока голод и жажда не сделают свое дело. Но помочь с ними божество оказалось уже не в силах. Оно и без того тратило последние силы на свой паразитический образ существования, ни на что не надеясь, но пытаясь избежать своего конца.

— Ты знаешь, что теперь с тобой будет? — с пугающим спокойствием интересуется старейшина.

Ему было немного жаль существо, заточенное в камень, точнее нет, родившееся из камня и веры, теперь обреченное на одиночество и небытие. Чьим богом оно было? Как выглядело? Чем являлось? Теперь от него осталось только смутное воспоминание и слабый голос — шепот, по которому даже не поймешь, принадлежит он женщине или мужчине. Какой бесславный и трагический конец.

«Ты пришел. Я исчезну. Ты заставишь.»

Короткая пауза и снова срывающимся тоном.

«Я не хочу исчезать. Я не хочу исчезать. Янехочуисчезать. Янехонехочуянехочуисчезать.»

Божество шепчет уже едва разборчиво, словно мантру или молитву, которой ему так не хватает для того, чтобы просто продолжать быть. Хоть бы кто. Хоть бы один человек. Один-единственный человек, который бы в него верил. И тогда... тогда ему не пришлось бы. Не пришлось бы создавать все эти ненужные жертвы. Оно бы было. Оно бы существовало и так.

Юншэн тяжело вздыхает, понимая, что просто не может этого сделать. Не может поднять на это несчастное божество, на этот несчастный отголосок былого божества руки.

Вдох.

Выдох.

— Хорошо. Я предлагаю тебе сделку.