Телохранитель для Далласа

Месяц прошёл, а будто и не двигался вовсе. Время для Далласа словно застыло в одной точке, где не было ни вчера, ни завтра, только бесконечное «сейчас», тягучее и беззвучное.

Грэйди перестроил весь рабочий график. Теперь он приезжал домой к пяти, даже если в офисе кипела срочная работа. Садился напротив Далласа — не с вопросами, не с уговорами, а просто так. Иногда брал книгу, иногда тихо включал джаз, но всегда оставался в той же комнате. Его присутствие было молчаливым обещанием: «Я здесь. Я не уйду».

Джулиана взяла отпуск. Она не пыталась заполнить пространство громкими разговорами или назойливой заботой. Готовила любимые блюда Далласа, оставляла их на столе, а рядом — чашку чая, который он, может быть, выпьет через час или два. Иногда садилась у окна с вязанием, иногда просто листала журнал, но её взгляд то и дело возвращался к сыну — осторожно, будто боялась спугнуть даже тень эмоций.

Чарли приходил каждый день ровно в восемь. Он приносил с собой не только продукты для ужина, но и маленькие знаки внимания: то новую книгу с незамысловатым сюжетом, то диск с документальным фильмом о природе, то упаковку любимых конфет Далласа. Он не настаивал, не требовал реакции — просто оставлял это рядом и начинал готовить.

— Сегодня я решил попробовать тайский суп, — говорил он, доставая ингредиенты. — Никогда раньше не готовил, но рецепт выглядит несложно. Если получится несъедобно, будем есть бутерброды.

Даллас сидел в своём углу дивана, смотрел на движения Чарли, но не отвечал.

— Знаешь, — продолжал Чарли, нарезая овощи, — когда я был в госпитале после ранения, там работал повар, который считал, что острый перец лечит всё. Даже разбитое сердце. Я тогда не верил, но... — он усмехнулся, — через месяц я уже мог есть его чили без слёз. Может, это и есть выздоровление?

Молчание.

— Ладно, — Чарли поставил кастрюлю на плиту. — Если не хочешь говорить, просто слушай. Я буду рассказывать всякую ерунду. О том, как в детстве пытался научить свою собаку кататься на скейте. Или как однажды перепутал соль с сахаром и испёк солёные печенья.

Иногда Даллас чуть поворачивал голову. Иногда оставался неподвижным. Но Чарли всё равно говорил.

Ночью Даллас почти не спал. Кошмары настигали его сразу, как только он закрывал глаза: обрывки звуков, тени, ощущение холода и беспомощности. Врач выписал успокоительное и снотворное — таблетки помогали недолго, но хотя бы давали несколько часов отдыха.

Однажды вечером, когда Джулиана уже собиралась уложить сына в постель, Даллас вдруг произнёс:

— Ариан обещал поговорить об этом, когда вернётся.

Голос звучал ровно, без эмоций, но слова ударили по комнате, как камень в стекло.

Джулиана замерла. Грэйди, сидевший в кресле, медленно поднял голову.

— Даллас, — мягко начал он, — мы уже говорили об этом...

— Он вернётся, — повторил Даллас, глядя куда‑то сквозь стену. — Он всегда возвращался.

Чарли, стоявший у двери, сделал шаг вперёд.

— Даллас, я понимаю, что тебе трудно принять...

— Вы не понимаете! — голос Далласа вдруг стал громче, резче. — Он обещал. Он сказал: «Я прикрою. Потом догоню». Значит, он догонит.

Тишина.

— Сынок, — Джулиана присела рядом, осторожно коснулась его руки. — Мы все хотим верить, что он жив. Но...

— Нет, — Даллас отстранился. — Вы просто не хотите верить. А я знаю: он придёт.

Грэйди поднялся, подошёл ближе.

— Даллас, даже если он не вернётся... — он запнулся, подбирая слова, — ты не останешься один. Мы здесь. Мы будем рядом.

— Я не хочу, чтобы он не вернулся, — прошептал Даллас. — Я хочу, чтобы вы перестали говорить «если».

Он закрыл глаза, сжал кулаки.

— Просто ждите. Как жду я.

Позже, когда Даллас наконец уснул — не без помощи таблеток, — Грэйди и Джулиана сидели на кухне. Чарли наливал всем чай.

— Он держится за эту надежду, — тихо сказала Джулиана, глядя в чашку. — И я не знаю, хорошо это или плохо.

— Это его щит, — ответил Чарли. — Пока он в него верит, он хотя бы не разваливается на части.

— Но что, если однажды он поймёт, что надежды нет? — Грэйди сжал кружку так, что побелели пальцы. — Как мы ему поможем тогда?

— Не знаю, — честно признался Чарли. — Но мы будем рядом. Шаг за шагом. Даже если он будет идти назад, даже если будет стоять на месте, мы не уйдём.

В кухне пахло травами и едва уловимой надеждой, слабой, хрупкой, но всё же живой.

Прошло два месяца — долгих, будто растянутых в вязкой тишине. Дни складывались в одно монотонное полотно, где почти не было ярких пятен: Даллас по‑прежнему жил словно в тумане, а его близкие учились дышать в том же ритме, медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому его вдоху.

Чарли не сдавался. Он приходил каждый день, приносил еду, включал негромкую музыку, иногда рассказывал что‑то из своей жизни, не ожидая ответа, просто заполняя пространство живым голосом. Но внутри него крепла тревога: как достучаться до Далласа? Как помочь ему выпустить то, что копилось внутри?

Однажды, сидя напротив него в полумраке гостиной, Чарли решился:

— Слушай... Я тут подумал. Может, тебе стоит попробовать записывать всё, что ты чувствуешь? Не для меня, не для родителей — для себя. Просто слова на бумаге. Всё, что хочется сказать, но не получается вслух.

Даллас не поднял глаз и машинально теребил край свитера.

— Не обязательно сразу, — поспешно добавил Чарли. — Когда захочешь. Я просто оставлю блокнот и ручку. Если решишься, я не буду читать. Если нет — ничего страшного.

Он положил на столик тонкий блокнот в тёмной обложке и простую шариковую ручку. И ушёл, оставив их на самом видном месте.

Прошло несколько дней. Чарли уже начал думать, что идея провалилась. Но однажды, придя в очередной раз, он заметил: блокнот лежит иначе. Страницы слегка загнуты, ручка — рядом, будто её брали.

Он не стал спрашивать. Просто стал готовить ужин, как обычно, тихо комментируя свои действия.

Когда Даллас вышел на кухню, Чарли едва сдержал волнение. Юноша остановился у стола, посмотрел на него и тихо сказал:

— Я написал.

Голос был едва слышен, но это было больше, чем молчание.

— Хочешь, чтобы я прочитал? — осторожно спросил Чарли.

Даллас кивнул.

Чарли открыл блокнот. Первые страницы были пусты. Потом — неровные строки, будто написанные в спешке, с нажимом:

«Я не хотел, чтобы всё так вышло. Я вёл себя как дурак. Говорил, что он мне мешает. Что он слишком лезет, слишком заботится, слишком... слишком всё. А теперь я бы всё отдал, чтобы он снова надо мной ворчал. Чтобы снова сказал: «Даллас, ты идиот», и толкнул в плечо. Я даже не успел сказать ему, что на самом деле он — мой лучший друг. Единственный, кто меня понимал. Я хотел избавиться от него, а теперь не могу избавиться от мысли, что он где‑то там, один, и я не смог его защитить».

Чарли читал молча, чувствуя, как в горле встаёт ком. Когда он поднял глаза, Даллас стоял с опущенной головой, плечи его дрожали.

— Ты не виноват, — тихо сказал Чарли, закрывая блокнот. — Ты не мог знать. Никто не мог.

— Но я мог быть лучше, — прошептал Даллас. — Мог сказать ему раньше. Мог не злиться. Мог...

Его голос сорвался. Он закрыл лицо руками, и впервые за эти месяцы из него вырвался звук — не слово, не фраза, а просто стон, долгий, надломленный, как будто изнутри наконец прорвалась плотина.

Чарли не стал говорить «всё будет хорошо». Не стал утешать. Он просто подошёл, осторожно положил руку на плечо Далласа и стоял так, пока тот плакал, тихо, судорожно, будто боялся, что если даст волю слезам, то уже не остановится.

А потом, когда дыхание Далласа стало ровнее, Чарли тихо спросил:

— Можно я оставлю блокнот у тебя, чтобы ты мог писать дальше? Когда захочешь.

Даллас медленно кивнул. Его глаза были красными, но в них впервые за долгое время появилось что‑то живое — не надежда, но понимание, что боль можно не держать внутри.

— Спасибо, — прошептал он.

Чарли сжал его плечо.

— Это тебе спасибо. За то, что доверился.

В кухне пахло жареным луком и чаем. Где‑то за окном шумел дождь. А внутри, среди боли и растерянности, впервые за много недель появилась крошечная трещина — не в стене молчания, а в сердце Далласа. И через неё начал пробиваться свет.