Ну здравствуй, Антошенька

Антона и Олю вскоре выписали из больницы, в то время как на пятерых нападавших завели уголовное дело за избиение, попытку изнасилования и убийства. Испепеляя глазами окна больницы, в которых горел яркий свет, Рома медленно закуривал сигарету, выдыхая полупрозрачный дым в холодный ноябрьский воздух.

Антон пролежал в больнице около двух недель, пока полностью не поправился, в то время как Роме понадобилось лишь пять дней, чтобы прийти в форму после драки. Наблюдая, как Оля каждый день приходит к брату в больницу и шарахается от проходящих мимо неё мужчин, Рома лишь тихо выдыхал, наблюдая за ней в коридоре и узнавая про состояние Антона.

Он видел всего один раз их родителей, которые пришли к Петрову в палату.
Ромка сразу вышел в коридор, но прислушался к их голосам, стоя около крашеной старой двери.

- Если бы вы не сбежали из дома, ничего такого бы не случилось! - раздался недовольный голос матери, отчего Рома нервно хмыкнул.

Да уж, семейка хороша. С такой и врагов не надо.

При выписке их родителей не было, поэтому Рома, стоя под воротами больницы и пиная какую-то валяющуюся обплёванную бутылку, поднял свою тёмную голову в шапке, наблюдая как из помещения выходят Оля и Антон.
Затушив сигарету и выбросив её в мусорку, Пятифан медленно подошёл к ним, не сводя с брата и сестры взгляда.

Те шли в обнимку, и как только заметили его, Оленька тут же помахала парню рукой.

- Привет, Рома! - она улыбнулась, в то время как Антон не сказал ни слова, смотря своими большими как у дикого зверька глазами на Пятифана.

- Привет, - Рома стал медленно шагать вместе с ними, смотря на дорогу перед собой.

- А почему ты здесь? Пришёл встретить Антона?

- Угу, - коротко ответил Роман, в то время как Антон незаметно взглянул в его сторону, снова опуская глаза.

- Вы ведь дружили в шестом классе.

Оля явно не знала о том, что в последние дни они поссорились, судя по её реакции. Видимо, Антон этого не говорил, чтобы не расстраивать сестру.

- Ага.

- И вы... скучали по друг другу?

Антон и Рома вместе чуть не поперхнулись слюной, отчего Пятифан тихо хмыкнул от их забавной реакции.

- Ага, очень скучали, - с ленцой промолвил Ромка, глядя на Петрова, который смотрел себе под ноги.

Дальше они шли в приятной тишине, вслушиваясь в крики воронов и нежный вой ветра, закрывая глаза от его неожиданного холодного потока. Когда вдали показался дом Петровых, Ромка остановился, смотря им вслед.

- Ты теперь сам пойдёшь? - Оля будто забрала все слова Антона, теперь говоря вместо него, отчего Рома ощутил как ему становится неприятно.

И почему это он молчит?

- Да.

- Будь осторожен, - она улыбнулась ему светлой улыбкой, отчего на миг Ромке показалось, что это не она к нему повернулась лицом, а Антон.

Он не сдержал ответной ухмылки.

- До встречи.

Они продолжали идти вместе под руку как ни в чём не бывало, в то время как Рома, ощущающий непонятное горькое послевкусие после их встречи и непонятного игнорирования Антона, вскоре развернулся и пошёл домой.

***

В детстве Ромка никогда не задумывался о том, что правильно, а что нет.

У него были свои принципы, пацанские законы, которым он подчинялся, но в любой момент мог изменить смысл понятий и сделать так, как выгодно ему.
Так что законы были лишь прикрытием, чтобы поступать так, как удобно тебе. А когда тебя всё устраивает, можно ведь на время позабыть о принципах, разве не так?

Рома всегда старался полюбить своего отца, несмотря на ненавистную неприязнь к нему, ведь всем известно, что у каждой семьи есть свои скелеты в шкафу.

Ссоры это обязательный ингредиент в семейных отношениях, без них никак. Видеть, как мать кричит на отца, а он в ответ даёт ей оплеуху, доставляло не самое приятное удовольствие, отчего он часто уходил на улицу, пропадая там по несколько часов. А когда ребёнок вечно находится на улице, а дом для него как клетка с вечно орущими родаками, то логично, что дворовые местные законы будут его вторым "Я", разве нет?

Ромка сразу просёк фишку в том, что либо ты, либо тебя. Мрачные дворы никому ненужного, забытого всем миром посёлка стали его вторым домом, его святилищем и королевством. В этом месте он мог делать так, как угодно ему, чувствовать власть, когда обижаешь тех, кто слабее тебя, упиваясь безнаказанностью.

Да, конечно на него писали заявления в милиции, но ему было плевать, он даже сам удивлялся такой реакции. Ведь пока ты мелкий, ты не осознаёшь всех маштабов мира и его проблем, которые приведут к определённым итогам, что повлияют на твою жизнь. Ты живёшь в своём маленьком царстве, где ты гроза районов, где тебя знают как "Ромка Пятифан", местный малолетний бандюган, и от этого аж легче на сердце.

Пока есть власть, до тех пор ты неуязвим.

Когда ты обуза для семьи, Ромке стало даже легче проделывать многие гнусные вещи, оставаясь безнаказанным. Хотя, он даже и не уверен, дал бы ему отец оплеухи, ведь для него это было бы обычной детской забавой, либо же он вообще бы не обращал на Ромку никакого внимания.
И только мать после того, как отца забрали, стала более раздражительной, иногда по ночам сидя на старой маленькой кухне и плача.

Как только Пятифан слышал её всхлипы, он тут же закрывал дверь в свою грязную комнату, в которой давно не убирался. Лень было, да и не похрен ли?
Он подсознательно знал, что ей было тяжело одной обеспечивать себя и сына, но ему было плевать на это с колокольни.

Тогда он думал о другом. Тогда для него в приоритете была лишь свобода.

С Бяшей подружиться не составило никакого труда. У них даже было много общего, но самое лучшее, что было в этом мальчишке, это его овечья невинная покорность. Ему, Ромке. Что бы Пятифан не сказал, Бяшка тут же согласится, отчего автоматом улыбка на лице возникает. Захочет ударить кого-то, Бяша тут как тут подсобит. Ну разве не чудно?
Правда, были у него свои минусы, например, мог рассказать об их планах, сам того не понимая. Тогда Ромка давал ему подзатыльник, хмурясь и называя идиотом.

Или, например, Полинка, которая была из себя вся такая неприступная. Как же хотелось завоевать её и доказать самому себе и парням на районе, что для Ромки нет ничего не возможного. Он мог признаться, что она ему немного всё же симпатична, но тут же отодвигал эту мысль на второй план.

Такие как он в искренней любви к кому-то не признаются. Просто симпатия, скоротать время и почувствовать себя взрослым. Когда он узнал, что её дедушку покусали собаки и теперь он лежит парализованным, в нём проснулась тактика. Полинка явно этих собак теперь ненавидит, так почему бы не доставить ей удовольствие, ударив ногой какую-то бродяжку? Да и блохастая бродяжка эта слабенькая, гавкнуть не сможет, Ромка таких за версту видит, в их глазах читается с первых секунд покорность, хилость и уязвимость. Так что тут убить одним выстрелом двух зайцев - и Полинку обрадовать и получить сладкое, словно мёд тягучий, чувство власти.

Курить он, кстати, тоже начал благодаря улице. Да и отец его частенько закуривал сигарету, так почему бы не попробывать? Если куришь, значит взрослый и полон жизненного опыта, разве нет? А такие мудрецы всегда вызывают уважение, а значит нужно действовать.
Когда в их компании появился Семён, Ромка сразу почувствовал по отношению к нему какое-то отвращение, и дело было даже не в его внешности. Была в нём какая-то черта, словно он выдавал себя не тем, кем на самом деле являлся. Наблюдая за тем, как он, обычная шестёрка, пытается соответствовать Пятифану и Бяше, Ромка лишь пренебрежительно улыбался, позволяя тому быть в их банде. Свои опасения он оставил непроизнесёнными вслух, но всё же очень часто поглядывал на пухлого мальчишку, готовый в любой момент съесть его с потрохами.

Ибо одно дело, когда ты на самом деле жертва, что выдаёт себя за хищника и совсем другое, когда ты изначально тот, перед кем должны трепетать.
Проходил день за днём, не было ничего удивительного в этой глуши, пока не появился какой-то новенький, Антон Петров. Стоя в коридоре, он и Бяша внимательно наблюдали за очкастым школьником, с ухмылками переглядываясь и предвкушая неописуемое веселье.
Ведь если ты главный, то должен изначально показать, что перед тобой дерзить не надо.

Он до сих пор помнит тот день, когда Семён толкнул новенького в коридоре, унижая перед всеми детьми. Ромка смотрел с ухмылкой, автоматически появляющейся каждый раз на его лице. Шестёрка справилась неплохо.
Антон Петров напоминал Пятифану зайчика - такой весь беленький, со своими светлыми волосиками, чистой рубашке и очках, только хвостика сзади не хватало. Ну прям пай-мальчик, полная противоположность борзому Пятифану в спортивном костюме.

Ромка поморщился, предирчиво осматривая мальчугана, останавливаясь своим недовольным взглядом на его лице. Большущие глазки, в которых читается страх, стыд перед новенькими детьми и печаль от понимания неминуемого позора из-за происшествия в коридоре.
Ромка машинально облизнул нижнюю губу, испепеляя новенького глазами, рассматривая его, когда тот лежал на полу, смотря на ребят снизу вверх. Семён со всей силы продолжал толкать толстыми пальцами его лоб, повторяя раз за разом "и ещё", пока тот ошарашенно, скорчив милое личико, смотрел на Бабурина.

Ну прям покорный маленький пушистик.

Но вдруг, это покорное создание, медленно поднявшись на тонкие, словно палочки ноги, со всей дури заехал хилой рукой по уху Семёна, дрожа от проделанного действа.
Ромка замер на месте, тут же чувствуя противоречащие чувства. Вроде бы и веселье намечалось, ведь пацан не пальцем деланный, но в то же время какое-то раздражение от того, что новенький посмел противостоять их компании, занося кулак в сторону Ромкиной шестёрки.

- Стапе! - недовольно протянул Пятифан, обступая светловолосого вместе с Бяшей, в то время как Катька громко прокричала тоненьким голоском:

- Лилия Павловна! Лилия Павловна, Петров Бабурина ударил!

Семён подошёл к новенькому, отчего Ромка, невольно сравнивая этих двоих, даже ощутил каплю сочувствия к новенькому. Такой маленький и чистенький, волосы, наверное, пушистые, как заячья шёрстка, а придётся получать тумаки от таких мерзких и неприятно пахнущих особей, как Бабурин.

- Тебе пиздец, - прорычал Семён, после чего вместе с Ромкой и Бяшей ретировался, готовясь к последующему нападению.

Гуляя по лесу и вдыхая морозный воздух, Роман и не думал, что они встретят одинокого Антона со знакомой псинкой Жулькой, который бегал, словно сумасшедший от одного дерева к другому по заснеженной дороге, играясь то ли сам с собой, то ли с Жулькой, тявкающей вокруг него.

Ромка даже засмотрелся, краем мозга думая о том, как сейчас они испортят такую непринуждённую весёлую картину. В голове было лишь непонятно откуда взявшееся ласковое "Антоша", что разнеслось по всему лесу эхом, будто ветер умел читать мысли, рассказывая всем о том, что творится в голове у Пятифана. Антон вздрогнул и Ромке показалось, что он тоже услышал ласковое обращение к своей персоне.

- Ну здорово, Антошка, - прорычал Семён, отчего Ромка поморщился.

Это было его обращение к новенькому, Бабурин снова всё испортил.

- Хе-хе, не вышло сдрыснуть, да? - озорным тоном спросил Рома, складывая руки на груди.

Пятифан широко улыбнулся, с предвкушением шагая со своей компанией к одинокому новенькому, чувствуя, как его тело наполняет жар, а в груди и животе что-то приятно связывается в тугой узел.

Он с нетерпением, словно голодный зверь на охоте, ждал того, как новенький, находясь с ними в лесу один на один, будет покорно блеять, словно овечка. Смотреть не на Семёна и Бяшу с испугом, а на него, как на главаря. Тихо пискнет что-то, неуверенно подняв робкий взгляд из под светлых, как у Снегуроньки ресниц, ожидая Ромкиного согласия и одобрения.

Стало ещё жарче.

Бабурин толкнул мальчишку спиной в дерево, отчего тот тихо пискнул, смотря затравленным злобным взглядом на Семёна. Ромка сжал зубы. Нестерпимо хотелось увидеть непокорность новенького, но тот лишь молчал, уставившись на огромного Семёна.

- Глядите-ка, пацаны, а здесь он не такой борзый, как в школе, - громко промолвил Рома, желая, чтобы Петров сказал хоть что-нибудь или дал сдачи. Так ведь намного интереснее, так почему же он молчит?

- Ты, сука приезжая, не на того руку поднял! - прошипел Семён, поднимая кулак для удара, но Ромка тут же пронзительно свистнул, морщась от недовольства.

Ну нет, такое красивое личико он не позволит бить какому-то там Бабурину. Непонятная мысль, появившаяся на затворках распалённого мозга, горячо зашептала о том, как бы ощущалась светлая без единого изьяна кожа Петрова на костяшках Пятифана. Такая нежная, наверное, такой мальчик как он мог бы стать кумиром многих девушек.

Антоша впервые удивлённо взглянул на Пятифана, будто только сейчас замечая главаря банды. На его лице было недоумение и Ромка улыбнулся ещё шире - не ожидал, зайка, что главным будет не Семён, а он?

- Слышь, Гандон Батькович, - Пятифан проговаривал это с наглостью в голосе, будто что-то тёмное заставляло его провоцировать Петрова на какую-нибудь другую реакцию. Хотелось, чтобы Антон противостоял ему, Ромке, после чего Пятифан покажет ему кто тут главный. - Это твоя подружка?

Ромка присел на корточки, подзывая животное к себе.

- Ой ты, батюшки, - краем глаза он смотрел на реакцию Петрова, - ко мне, сучка блохастая.

Он решил сразу давить на больное - пнуть собаку, чтобы сделать пацана уязвимым перед ним и его компанией, показывая, что ради своей цели Рома пойдёт на что угодно. Петров с ненавистью и необузданной яростью смотрел на Ромку, на то, как Пятифан с ухмылкой наблюдает за скулящей Жулькой, что быстро убегает.

Неприятно, да? Так в этом то всё и дело.

Семён засмеялся, тут же проговаривая:

- Да она ж теперь срать не сможет. Давай я ещё раз ебану, минус на минус даст плюс.

Пятифан поморщился, закатывая незаметно глаза.
А тебя, Шестёрка, никто не просил этого делать.

Семён ударил мальчишку, отчего тот упал на снег, вскрикивая от того, как Бабурин прижал своей тучной ногой ладонь Петрова к земле.

- Слыхали, как заныл? - Бабурин упивался властью, которую позволил забрать себе на время Рома. Будто Бабурин показывал, чего стоит перед Пятифаном и Бяшей. - А ты случаем не педик?

Рома внимательно смотрел на мальчишку, лежащего на снегу, засматриваясь на его сгорбленную фигурку и сморщенное личико.

Ну сделай хоть что-нибудь. Зайчики ведь умеют бить своими сильными ногами по противнику, они ведь не такие слабые, как кажутся на первый взгляд. Когтями могут разорвать кожу.

- Чего молчишь, Антошка? - спросил Рома, кусая сухие и обветренные от холода губы. - Отвечай, ты педик?

Может хоть так получится заставить его действовать или он перестарался? Милое личико новенького нахмурилось после слов Пятифана, отчего Рома ощутил, как горячая волна, словно кипяток, клокочет в груди.

- Твари!!! - закричал ненавистно Антон, и Рома широко открыл свои прищуренные глаза. - Мой отец...

Азарт захватил его с головой, унося, словно скоростной поезд куда-то далеко.

- Тоже педик? - промычал, словно корова Семён, показывая свои чёрные зубы и громко смеясь, отчего неприятный запах перебил свежий воздух зимнего леса.

- Мой отец воевал! Таких как вы с закрытыми глазами убивает!

Рома замер, а перед глазами замельтешили несуществующие в детстве, выдуманные им же картинки фотографии, стоящей в пыльном углу его дома, где он, мать и отец стоят вместе перед воротами украшенной школы, когда Ромка собирается идти в первый класс.

Он резко остановил Бабурина, чувствуя непонятный укол совести и стыда. Роман не любил чувствовать себя виноватым, но сейчас ему действительно было не по себе.
Он подошёл к дрожащему то ли от холода, то ли от ярости Петрову, смотря на его красное от снега личико, мрачно спрашивая:

- Воевал, говоришь?

Щёки Пятифана горели до боли от стыда, но благодаря холодной зиме казалось, словно это обычный румянец.
Роман, почему-то, стал подавленным.

- Мой батя тоже воевал. В Афгане.

Смотря в недоверчивые, полные обиды глаза Антона, Роме показалось, что нет никакого смысла в том, что он говорит. Что сделано, то сделано, и Антон даже слушать не захочет.
Совесть где-то в глубине души запричитала о том, что Рома всегда был идиотом, который сначала делает, наплевав на чувства других, а затем думает.

А ещё совесть громко кричала о том, какой Ромка бесстыдный лжец.

- И в каких войсках?

Рома даже знать не хотел, что Антон его обманывает, затронув такую тему. Внутри поднялась волна ненависти, которая тихо испепеляла Пятифана изнутри. А если Антон просто так сказал это, чтобы дать себе время? Если он солгал?
Антон молчал, заторможенно обдумывая ответ, отчего Рома процедил:

- Я тебя, сучонка, насквозь вижу. Ты сам себе приговор подписал.

Рома не любил, когда его обманывали, хотя... он сам был тем ещё лжецом, когда дело касалось его отца. Неужели Антон решил соглать, чтобы разжалобить их, прикрываясь настолько личной темой касаемо войны? Пятифан прикусил язык до боли.

- Давай, Антошка, молись, чтобы твой труп по весне нашли-на, - тявкнул Бяша, отчего Ромке захотелось на секунду прикрыть глаза, чтобы не видеть его и Семёна.

- Сидел бы ниже травы - был бы целочкой, - Рома не отрываясь смотрел на Антона, - жирного стукнул - одно дело. Но про Афган пиздеть...

Рома покачал головой, отходя в сторону, чувствуя горечь во рту, словно он съел редьку. Хотя, если Антон обманывал его по-поводу отца, то это даже можно было считать маленькой местью Пятифану, не так ли?
Ромка тоже лгал, пнул собаку и унизил Антона, а Петров в ответ затронул болезненную для пацана тему.

Подходя к Петрову сзади, Ромка вдохнул приятный запах, исходивший от мальчугана. Чистая постиранная одежда, от вязаной шапки пахнет каким-то домашним уютом, что-то напоминающее манную кашу по утру, запах зубной пасты, когда спешишь в школу, быстро чистя зубы, и какие-то девчачие духи. Сестра что ль есть или любит женскими принадлежностями пользоваться?
Ромка прикоснулся к рюкзаку Антона, а тот дёрнулся.

- Манатки, Антошка, - Пятифан наклонился к уху новенького, - махаться мешает.

Пятифан в предупредительном жесте достал нож-бабочку, когда Петров запротестовал, прикасаясь лезвием к коже на шее мальчишки, смотря ему в глаза и выдыхая клубы пара в лицо.

- Слышь, фраер, расслабься, а то больно будет.

С какой-то даже заботливостью сняв с него рюкзак, Рома выпотрошил его изнутри, замирая, когда из него, вместе с книжками и тетрадями упала новогодняя маска зайчика, которые их класс когда-то готовил к празднику.

Рома широко раскрыл глаза, чувствуя жар в ногах и бёдрах, приятно растекающийся по всему телу. Что-то дикое зашептало развязным нечеловеческим голосом изнутри.

Как Ромка и думал изначально, действительно зайчик!

- Надевай, - проговорил он, смотря в глаза новенькому, осознавая как сильно он хочет, чтобы Семёна и Бяши здесь не было, а только Ромка и новенький, надевающий маску зайца ради него и скачущий по снегу, словно весёлый беззаботный зверёк.
Представляя как идеально Антон бы выглядел в ней со своими большими глазами, светлыми ресницами, выглядывающими из под прорезей маски и румянцем на щеках, Рома сглотнул горячую слюну, быстро образовавшуюся во рту.

Как же жаль, что здесь Бабурин и Бяша.

- Зачем? - Петров удивился.

- Надевай, говорю, - голос Ромы был спокойным, а по его губам машинально прошёлся язык, словно он был котом, попробовавшим сметану.

- Не надену! - запротестовал Антон, и Ромка передал маску друзьям, отходя чуть дальше от новенького.

- Только учти, Сёма, если он скакать не станет, ты сам за него поскачешь.

Бабурин широко распахнул свои огромные глазища, словно у дохлой рыбы на прилавке магазина, в то время как Рома стал внимательно наблюдать за новеньким, рассматривая его мальчишью фигурку.

- Да он же дурик конченный, - недовольно прохрипел Бабурин, заставляя брови Ромы приподняться в насмешке.

- Этот дурик тебе уже в жбан зарядил.

- Давай, толстый, - тявкнул Бяша, - восстанавливай авторитет-на.

- Или сам у нас запрыгаешь так, что титяндры отваляться, - ухмыльнулся Роман, с презрением смотря на тучного парнишу, лицо которого исказилось в ненависти к бедному Антоше.

Вдруг, Бабурин плюнул на маску изнутри, держа её в своей пухлой руке, отчего Рома в отвращении скривился, мысленно говоря какую только можно брань, цокая языком.

Шестёрка снова всё портит, запачкать такую маску, которая села бы на красивое личико новенького.

Он закатил глаза, надеясь на то, что Петров хотя бы её не наденет. А если всё же послушается, покорно беря её в руки? Ромке стало даже как-то неловко, не по себе. Он, конечно, любит злорадствовать и показывать, кто тут главный, но чтобы получать удовольствие от того, как новенький мальчишка напяливает маску со зловонным плевком Бабурина на себя...

Пятифан ощутил приближающуюся тошноту.
Он даже и не знал, как будет относиться к Антону, если тот покорно послушается.

Но тут напуганный, загнанный в угол зайчик снова удивил.

- Знаешь что, Семён? Иди на хуй.

Внутри Пятифана взорвалась непонятная волна эйфории, словно извержение вулкана, лава которого медленно растекается по венам, словно наркотик.
Голос Антона был спокойным, но Ромка слышал в нём пугливые нотки, которые были недоступны для Семёна и Бяши. И именно это восхищало.

Напуганный мальчик, который превозмогая страх и отчаяние даёт отпор? Какой отважный белый зайчик.

Сёма попятился, и Ромка стал предвкушать веселье, то самое раскрытие истинной сущности Бабурина, о которой он подозревал, которую чувствовал своим нутром.

Сущность, кричащая о том, что Бабурин не тот, кем является на самом деле.

- Ты труп! - кричал Бабурин, хрюкая, но Антон шипел, будто ударяя со всей силы своими ногами хищника, как напуганный заяц:

- Заткнись, свинья. Есть у меня подозрение, ты не просто так перевёлся в новую школу.

Ромка снова облизнул губы, наклоняясь вперёд. Всё и так было ясно, сам Семён был жертвой в прошлой школе, отыгрываясь на таких же невинных как он когда-то. И это вызывало даже что-то на подобии жалости. Бить таких же, как ты, чтобы отыграться за свои прошлые обиды...

Ромка хмыкнул.
Он и подумать не мог, что этим зимним вечером всё кардинально изменится.
Антон, появившийся столь неожиданно в его жизни, выбил Пятифана из колеи, заставляя того думать совсем иначе, менять свои устои. Шагая с ним и Бяшей после того, как Бабурин, хныча, убежал, Рома думал о том, что было бы, если бы он увидел Антона с Полинкой.

Наверное, тогда бы всё сложилось по-другому, ведь ради девчонки он готов пойти на всё. Наверное, его отношение к Петрову кардинально бы изменилось, и даже его непокорность так бы не восхищала, а лишь бесила.

Опять-таки, как Ромка заявлял ранее, его пацанские принципы изменчивы, ведь он тот ещё малолетний лицемер.

Хоть Антон и был в их компании, он казался каким-то отрешённым, словно он к банде и не принадлежал. Наблюдая за реакцией Петрова, когда он и Бяша выбивали угрозами вещи у школьников, Пятифан чувствовал какой-то укор совести, тут же откладывая его на задний план.

Его бесили непонятные чувства и изменения, которые появились после прихода в их банду Антона Петрова, отчего он, дико скалясь, порой даже ненавидел мальчишку. Ведь по сравнению с Ромкой и Бяшей, он казался таким святошей, ангелом во плоти, который вечно стоял на стрёме, и своим жалобным разочарованным взглядом смотрел на Пятифана, будто взывая к его совести.

Будто крича о том, какой Ромка подонок, и как ему должно быть стыдно за свои поступки.

Это вызывало у Пятифана приступ неконтролируемой агрессии. Да кто этот Петров такой вообще?!
Видя издалека дом Антона, наблюдая за тем, как он гуляет со своей сестрой, в то время как его отец и мать разгребают мусор на улице, Рома сжимал до боли в дёснах зубы, мрачно наблюдая за зайчиком.

Счастливая полная семейка, да ещё и сестричка в придачу.
Рома злобно пинал камни под ногами, думая о том, что весь такой правильный из себя Антоша будет делать сегодня вечером - читать научную литературу, играть со своей сестрой как примерный брат? Или будет помогать родителям, ведь он
хороший сын?

Рома со всей силы залупил кулаком по сухой коре стоящего рядом дерева, тихо шипя, словно рысь от боли и рассматривая свои выпирающие красные костяшки пальцев. Ему уже не хотелось, чтобы Петров состоял в их банде, один его вид вызывал неконтролируемое раздражение у Пятифана, которое почему-то всегда шло в придачу с непонятным интересом.

Вроде бесил жутко своей святостью, но и в то же время Ромке нравилось смотреть на него, останавливая взгляд диких, как у зверька глаз на белоснежных волосах, что блестели от лучей зимнего солнца. Иногда даже хотелось прикоснуться к ним, но Ромка тут же одёргивал себя, вновь наполняясь раздражением.

Он что, пидор, чтобы с интересом пацана за волосы трогать?

Пятифан шёл по лесу, кусая холодные губы и уныло смотря перед собой. Он впервые чувствовал, что не может контролировать ситуацию, что у него нет власти противостоять Антону Петрову. Мысли лезли в голову, всякие разные, отчего он отчаянно ускорял шаг, морщась, когда ветки деревьев всё же били по шее и щекам.

Он не понимал, что происходит.

Тот день, когда он, Бяша и Петров снова стояли у раздевалки, стал финальным, решающим днём в его жизни, когда его привычный мирок перевернулся с ног на голову.
Антон впервые пошёл против них, крича о том, что всё, что они делают, неправильно.

Рому охватила агрессия, будто кипящий чайник, с которого вылетает пар вместе с бурлящей водой, приподнимая горячую крышку.
Неправильно, блять, неправильно?

Ромка не мог понять, всё ведь было нормально. Отступить от принципов выгоды и чувства власти ради какого-то зайки в очках, правильного пай-мальчика? Хотелось нервно смеяться. Да кто он такой, чтобы идти против Ромки Пятифана? Раздражение накатило с головой, словно цунами.

- Зачем вам это? Вас ведь рано или поздно всё равно поймают на краже. Если так будет, вас ждёт детская колония! - воскликнул Петров, отчего Ромка нервно стал сдирать заусенец на пальце.

Детская колония, блять. Да плевать ему на это хотелось! Чёртовы правила, все такие добропорядочные, аж орут об этом, зато как детей воспитывать нормально с детства, так желающих, сука, нет. Может, блять, если бы ему внимания больше как Антошке уделяли, если бы у него был живой отец в семье, который не орёт на маман, если бы в доме не было вечных криков и было достаточно денег, чтобы хотя бы пожрать на полный желудок, так он тоже был бы примерным мальчиком, ебучим святошей!

- Я не думал, что всё зайдёт так далеко, - голос Антона действовал на возбуждённое сознание Ромы как красная тряпка на быка. - То, что вы обижаете слабых, пинаете собак на улице и забираете чужие вещи - это просто отвратно.

Роме хотелось засмеяться от злобы, выплёвывая всю накопившуюся в этом маленьком пацанском теле ненависть. Что плохого во власти? Если кто-то не может постоять за себя, это его проблемы, таких как Пятифан это волновать не должно. Он ненавидит, когда что-то не под контролем, отчего у него внутри появляется страх, который он старается откладывать на задний план.
Нет, это не может быть страх, чтобы Рома Пятифан боялся чего-то? Отвратительно! А вдруг случится то, что выбьет его из колеи? Это значило бы, что Ромка слабый.

От доброты никому не легче, ты лишь даёшь нож в руки другим и покорно поворачиваешься к ним спиной.
Доброте не место на дворовой улице, где вечно ссыт пьяное мужло, что орёт по ночам и бьёт бутылки, где люди ноют о том, что нечего есть и нет денег из-за прекращения работы колхозов, где все озлобленные, словно псы гавкая о том, как хорошо или плохо, что СССР распался, отыгрываясь вскоре на своих рождённых детях.

Детская обида вырвалась наружу громким криком Пятифана:

- Ты такой у нас правильный мальчик, который живёт в полной семейке, у него замечательная сестричка, мамочка и папаша, решил нас поучить правильности?! Тогда какого хера ты связался с такими отбросами как мы?! Потому что слабак и не мог сразу сказать, что мы не достойны твоего уровня?!

Антон вздрогнул, как от пощёчины, а Роме почему-то стало больно. Он сам не осознавал истинной причины, но как на зло желал показать всем, в особенности ему, Петрову, какой он мерзкий.
Вот, смотри, какой я подлый и вульгарный, ненавидь меня больше, ведь я этого заслуживаю.

Непонятный садизм по отношению к себе заставлял бурлить все негативные чувства внутри, вырываясь наружу в виде горящих белков глаз от подходящих слёз, от адской боли в горле, словно ему вырвали гланды. Ромка сглотнул, морщась, словно этим ужасным поведением накажет сам себя. Пусть все тебя ненавидят, пусть тебя боятся и считают гнидой, которая любит видеть чужие страдания, которая издевается над невинными и присваивает себе чужое.
Грязь под ногтями, мелкий бандит, живущий в глуши забытого миром посёлка, неуважающий мать, что пашет как лошадь, чтобы прокормить сына и саму себя, вечно носящий нож-бабочку как угрозу другим и курящий за школой.

Это будет твоим наказанием.

- Своей злостью и грубостью вы пытаетесь скрыть свою уязвимость. И благодаря тем маскам, что вы надеваете, вы можете спокойно творить то беззаконие, чувствуя власть. Всё потому, что у вас самих не было власти над собственной жизнью. Нет ничего плохого в том, чтобы завидовать детям, у которых есть полная семья. Я даже больше скажу, Рома...

Чёртов мальчишка видел Ромку насквозь, словно зеркало, тыкая в лицо его изображением, будто показывая: "Вот, смотри на себя, взгляни на что ты похож! Такой же зверёк, напуганная жертва, что выдаёт из себя хищника".

- То, что моя семья полная, не значит, что она счастливая. Вы оба тоже ничего обо мне не знаете. Вы не знаете о тех проблемах между родителями, из-за которых я и моя сестра страдаем. Это словно ад, из которого нельзя выбраться.

- Заткнись, - тихо прошептал Рома, доставая наконец нож, - просто заткнись и уходи, иначе прирежу.

Это было слишком. Казалось, словно теперь пришёл черёд Антона упиваться слабостью и уязвимостью Пятифана, который чувствовал, как внутри него постепенно, нитка за ниткой обрывается самообладание и контроль. Ещё одно слово, ещё одна фраза, и он не выдержит, разорвёт свою грудную клетку и покажет истинное нутро самого себя.

Обычного отбитого мальчишки, который ничего из себя не представляет.

- Не расстраивай своего отца таким поведением. Не думаю, что родитель хотел бы, чтобы на руках его ребёнка была кровь невинных людей.

Это было последней каплей. Рома накинулся на Петрова, не видя его образ перед собой, лишь размытые очертания, громко крича, словно пытаясь избавиться от ненавистных ему чувств боли и горечи. Хотелось уничтожить всё вокруг, биться, словно птица о стекло, пока не раскрошит себе голову до смерти, чтобы только не чувствовать себя слабым, только лишь бы снова обрести контроль над всем.

Антон лежал под ним такой шокированный, испуганный, когда Рома занёс руку с ножом, смотря на расплывающееся очертание Тошиного лица. Чувствуя, как Петров обнял его одной рукой, держа своей холодной ладонью его собственную, мозолистую, Ромка сжал зубы, утыкаясь лицом в белую, выстиранную рубашку Антона. Слёзы, горячие, словно кипяток, покатились по лицу, падая на белую шею Петрова, пока Пятифан сипло дышал, желая вгрызться в неё зубами.

Чтобы как зверь, схватить за горло и не отпускать, тут же зализывая чужие раны.

Антон был таким маленьким под ним, его мокрая ладошка была такой слабой, отчего Рома вдохнул запах мальчишеской кожи, когда в голове было лишь одно слово - чистота.
Ангел во вплоти, светлые волосы, ресницы, глаза, кожа, помыслы.

Снегуронька в зимнем лесу, белый зайчик, прыгающий по сугробам, чистейший ангел, взывающий к грязной душе мелкого бандита Пятифана, заставляя того плакать.

Ещё и прикрывал его от Бяши, который так и не узнал, что Пятифан, суровый главарь их банды, плакал.

- Я тебя ненавижу, - прошептал Рома, опуская руку с ножом и отодвигаясь от мальчика.

Это были его последние слова Антону Петрову.

***

После его переезда, Ромка как ни в чём не бывало продолжал ходить с Бяшей, собирая новых, достойных мальчишек в банду. Вот только какими бы они послушными не были,
сколько бы преданности не читалось в их глазах, Ромка чувствовал себя не на своём месте.

Словно никто больше не мог заменить Антона Петрова.

Учебный год шестого класса подходил к концу, весенние лучи топили снег на улицах, в то время как Рома теперь без обычного ему удовлетворения наблюдал за тем, как Бяша и кто-то из компашки ворует вещи в магазине.
Пятифан делал это словно на автомате, чисто ради "приличия", не получая от этого удовольствие и чувство наживы, которое было раньше.

То же самое было со школьниками помладше. Если Бяша рыпался в их сторону, то тут же оставлял в покое, замечая, как Рома равнодушно отводит глаза в сторону, будто забывая об их недавних забавах.
Бяшка был зеркалом Пятифана, который, как казалось Роме, менялся вместе с ним, приобретая похожее чувство уныния и непонятной меланхолии, когда недавние веселья больше не приносили удовольствия. Бяша был мальчишкой, что точно так же проводил время на улице, чуть ли не жил на ней, прячась от своей пьяной больной матери.

Рома и так был холодным и спокойным, но после происшествия с Антоном он будто закрылся в себе. Теперь к Полине он ничего не чувствовал, а смотря на поджимающую хвост Жульку больше не возникало желания ради Полинки пнуть её под хвост. Да и мерзко как-то становилось, отчего он в ужасе останавливался на несколько секунд, обдумывая свои чувства.

Бяша внимательно смотрел на него в ответ, будто замечал изменения в друге, отводя взгляд в сторону и тихо выдыхая.

Каждый чёртов раз, как Ромка видел какую-то собаку, перед глазами становилось злобное, полное обиды и ненависти лицо Антона Петрова, отчего стыд и необъяснимое чувство боли в груди захлёстывало Пятифана с головой.
Он переходил в седьмой класс, но в банде ещё состоял как главарь, чисто для формальности находясь рядом с Бяшей и другими пешками.

Те воровали еду в магазине, писали маты на заборах, но Ромка лишь стоял в стороне, словно безмолвный зритель, наблюдающий за разворачивающимся действом без каких-либо эмоций.
Казалось, теперь ничто не могло подарить ему хоть каплю радости в этом мире, а за ним по пятам вечно шло чувство неутомимого стыда и отвращения к себе.

Он до сих пор помнит зимний тёмный вечер следующего года, когда он был в восьмом классе. Банда расформировалась, но Бяше дозволено было остаться с ним, как лучшему товарищу. Тот понемногу стал отращивать два зуба, часто напевая какие-то мелодии, когда они шли со школы домой, однажды заикнувшись о том, что петь, в общем-то, вполне неплохо.

Ромка подходил к воротам своего старого дома, в окне которого горела лампочка, словно маяк в темноте бушующего моря. Метель замела дороги, залетела под куртку, отчего Ромка дрожал от холода, быстро заходя в коридор.
В последнее время он часто думал о своих изменениях в мировозрении и поведении, вспоминая Антона, отчего больше злился, понимая с ужасом истинную причину.

Причину, которую он ненавидел и боялся  признать, чисто теоретически прокручивая её в своей голове.

Мать снова сидела на кухне, положив голову на руки, медленно разворачиваясь к сыну. Её уставшие тёмные глаза рассматривали мальчишье лицо, а поджатые губы наконец выпрямились, проговаривая:

- Привет.

- Привет, - буркнул он, проходя мимо неё и вдыхая запах жареного лука, - снова плачешь?

Она помолчала, будто обдумывая слова, пока наконец не проговорила:

- В своей жизни я, наверное, свернула не туда.

- В каком смысле? - Ромка остановился, расматривая её сальные редкие волосы, морщины на лбу и около глаз. Внутри пробудилось чувство жалости.

- Ты ведь меня ненавидишь. Совсем не любишь, да?..

Её голос дрогнул, затих, и Пятифан поморщился. Нет, только не слёзы, это то, что Ромка так всем сердцем не любил. Ведь слёзы это уязвимость, с которой надо что-то делать, так ведь? Это то, с чем он не смог справиться при Антоне, то, что заставляет стоящего рядом человека успокаивать плачущего.

А Ромка успокаивать не умел и не знал как.

- Ой, только не реви, - он поморщился, стоя в коридоре и слушая, как с его мокрой куртки капает растаявший снег.

- Я ведь хочу, чтобы ты вырос хорошим человеком, - она закрыла лицо руками, и только сейчас Ромка заметил сгоревшую на сковородке еду, вдыхая запах горелого, - я правда стараюсь, но ничего не выходит.

- Не реви, мама, - он поморщился, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу.

Снова хотелось сделать так, чтобы тебя ненавидели.

- Я ведь люблю тебя...

- Да не реви ты, достала, жалкая!

Он рванул на выход, стараясь не обращать внимания на боль в груди, которая поднималась скорбью за сказанное к лицу в виде солёных слёз.
Рома ненавидел всё в этом мире, эту жизнь, которую должен проживать, людей, что ходят рядом.

Но больше всех он ненавидел самого себя.

Метель усилилась, когда он быстрым шагом, огибая сугробы снега, брёл всё дальше и дальше, больше не выдерживая и громко с ненавистью крича. Горячие слёзы потекли по ледяным щекам, когда он стал бить кулаком по ледяному старому забору, наблюдая за тем, как снег под ногами окрашивается в алые капли.

Он закрыл лицо руками, наконец принимая свои слёзы и боль, чувство слабости, которое он не воспринимал всерьёз, откладывая на задний план.
Пятифан громко плакал, но его дрожащий голос приглушал печальный вой метели, что уносила его всхлипы далеко-далеко во тьму.

Он принимал тот стыд, что ощущал из-за своих сказанных слов матери, стыд за содеянное, за то, что не осознавал, как единственная женщина, которой он действительно был дорог, старалась ради него, отдавая саму себя. Он обернулся, смотря на старый покосившийся в сторону домик, на пороге которого горела лишь олна тусклая лампочка.
Медленно шагая назад, Рома открыл деревянную дверь, заходя обратно в тёплое помещение.

В доме была тишина. Пятифан зашёл на кухню, смотря на сгорбленную фигуру матери, всё так же сидящую за столом.

- Мам, - он не узнал собственный голос, - про... прости.

Он почесал голову, поспешно вытирая ледянные слёзы рукавом куртки, смотря на молчащую уставшую женщину.

- Прости меня.

Он осторожно, словно подходя с опаской к дикому зверю, прикоснулся холодной рукой с кровавыми костяшками к её плечу, второй гладя её по грязной голове.

- Прости меня, - снова повторил, словно заведённая игрушка Ромка, вздрагивая от того, как тонкие руки матери обхватили его талию, прижимая к себе, в то время как её голова уткнулась ему в живот.

Они находились в таком положении долго, будто позабыв о времени, пока Рома, переступая через свою грубость и гордость, не сказал тихое: "Я тебя люблю".

***

Пятифан будто очнулся от сна, оглядываясь по сторонам и замечая, как он стоит около забора собственного дома, задумавшись о воспоминаниях горького прошлого.
На улице находилась его мама, собирая скорлупу от орехов стоящего рядом дерева, тут же выпрямляющая спину и махающая парню рукой.

- Ромка! - её довольный крик заставил его быстро усмехнуться, почёсывая от неловкости затылок и шагая к ней на встречу.

Приходящий первый месяц зимы был уже не за горами, а в душе Ромы стояло тепло, как в мае.
Теперь он точно знал, что нужно делать, осознавая, что затягивать больше нет никакого смысла.