Венозный

Волков только и успел схватить с земли нож и полоснуть кому-то по ногам. Немец устоял, придавил его руки к земле. Сколько Волков ни рыпайся, а фашистская туша тяжела, как лосиная.

И в голове одно маячит, цепляется за ускользающее сознание: что с Серёжкой? Где это рыжеволосое, живое нечто. Или уже не живое? Страх сомкнулся на горле, не желая отпускать, подмышку пронзила тонкая, яростная стрела боли. Холод от снега сменился горячим потоком.

***

Затылок заныл, во рту сухо, кожа и волосы слиплись от крови. В темноте только лёгкое, почти непринуждённое постукивание. Кто-то стучит по столу пальцами. На плечах стальная тяжесть фрицевых рук. Руки какие-то узкие, но держат крепко. Не убежать. Да и сил уже нет. Всё тело болит.

Только Сергей разлепил глаза, по зрачкам ударил косой луч света. Болезненно сморщившись, Разумовский задел ногой ножку старого стула. Ни на миллиметр не двинулась. К полу прибит. Стул прибит, свет яркий, за плечи держат. До воспалённого сознания начало доходить: это пыточная. Допрос.

Сдать или остаться в живых? Свои или чужие? А он останется вообще жив? И сколько проживёт?

Ресницы дрогнули, мышцы сжались, превратившись в стальные листы. Напротив него сидел немец. Фуражка снята, волосы зачёсаны назад. Наглая, мерзкая, белозубая улыбка, аж слепит.

— Dmitry, fessel ihn. ¹ — Дмитрий?  Русское имя?

Сергей попытался глотнуть слюну, но во рту было так сухо, что язык ощущался, как наждачная бумага. Предатель. Умереть от рук предателя? Достойная смерть. Полезли, куда не надо, попались, угораздило. Он здесь один. Тогда где Олег? Он жив? Или его уже убили?

Сердце сжалось в нервном припадке, торс стянула металлическая струна, впивающаяся в кожу, раздирающая её. Захотелось то ли плакать, то ли кричать, но наскрести сил даже на жалкий всхлип не получилось. Он не выдержит. Живот скрутило приступом тревоги, губы задрожали в беззвучном плаче, пока сзади шелестела чужая форма.

— Lege deine Hände auf den Tisch. ² — Сергей посмотрел на слепящие зубы. Мокрые, квадратные, тяжёлые. 

Стоящий сзади Дмитрий схватил его ладони, ударил ими о столешницу. Привыкшие к темноте глаза едва разглядели странное, на вид жуткое приспособление. По телу пробежала волна дрожи. Немецкий маникюр. Пальцы сразу закололо, руки беспорядочно затряслись.

— Wo ist die Truppe? ³ — Сергей смотрел на немца. Едва шевеля губами, вымолвил:

— Я не понимаю по-немецки, — соврал Разумовский. Может, больше чего скажет. Только зачем ему это сейчас? Дожить бы до конца пытки. Если у неё будет конец.

Немец скривил губы, покосился на помощника.

— Versteht kein Deutsch, ⁴ — перевёл предатель, ещё крепче сжимая узкие плечи. По лицу Сергея пробежала судорога. Голос такой... ровный, даже не дрогнет. Запугали? Или сам решил, что тут безопаснее? Мерзость. Сдать вот так своих? Лишь бы не сдохнуть? Он сейчас может сделать то же самое или умереть.

— Übersetze es ihm. ⁵ — Судя по молчанию за спиной, Дмитрий только кивнул. Ухватил ладони стальными пальцами.

— Где отряд? В какой части леса? Куда идти относительно болот? — Ответом ему стало молчание. Жёсткие руки вцепились в кожу, понесли к устройству. Серёжа задрожал, зашептал беззвучно, разрезая тишину пыточной сухим шелестом губ.

«Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен... — Сергей затих, зажмурил глаза так, что вены на веках проступили до кровавой синевы, кажется, сейчас лопнут. На что надеяться? Кто ему сейчас поможет? Только оставалось шептать молитву, стараясь заглушить боль, занять голову светлым перед смертью. — ...И немощен; не предай меня врагам моим, яко к Тебе прибегох, избави меня, Господи, ибо Ты моя крепость и упование мое и Тебе слава и благодарение во веки».

Левую кисть прострелила такая боль, будто кость разошлась на тысячи осколков, разрывая кожу, мышцы, сухожилия. Правую настигла та же участь. Разумовский дёрнулся, вздрогнул всем телом, заорал, поражая уши помощника, боле не держащего его плечи. Кровь густым потоком, багровой рекой лилась на стол, раскрашивая всё в ужасный, железный запах смерти.

— Ещё раз спрашиваю, где отряд?! — Дмитрий согнулся над ним, вымазав руки в крови. — Отвечай! — Стальные пальцы впились в искалеченную руку. На молчание и истошный вой, не осторожничая, ухватили за палец, выворачивая его в неестественном направлении. Резкий хруст, вопль боли и горячий поток, струящийся со стола.

— Тварь ты. Подстилка фашистская, — зашипел Сергей, плюнул кровью с прокушенной губы в лицо предателю. — Сдохнешь в подвале, никто рожу твою и не вспомнит. Только гнить будешь, а эти на тушу твою только харкать будут! — Щёку пронзило неприятное, саднящее ощущение, несравнимое с предшествующей болью. В лицо фюрерской твари полетел ещё один плевок, и веки, налившиеся адским теплом, закрылись.

***

Плечо ныло от боли, пролежав на морозе добрую половину дня, руки он почти не чувствовал. Только боль, расплывающуюся в плече и сознании неясным пятном. Горло саднило, разгорался ледяной пожар в лёгких, зудящий холод. Кровь под мышкой превратилась в плотную корку, сковывающую движения. Сугробы поднимались выше, к коленям. Вьюга шумела в ушах, а тени от деревьев таяли в сгустившейся темноте. Сцепив зубы, Волков ковылял вдоль болот, остерегаясь зыбкого левого берега, понимая, что если упадёт, то уже точно не выплывет. Выбрав ориентиром высокие сосны, возле которых они с Сергеем проверяли тропы, он на ватных ногах шагал к деревне. Отряд наверняка двинулся дальше, не став тратить время на поиски пропавших в непроглядной пурге товарищей. До деревни пешком сутки идти, а с его рукой, искорёженной, и комком болезни в горле — так все трое.

Голову терзала мысль о пропавшем Серёжке. Не жилец уже, может быть. Немцы его ни за что не выпустят. Горло сдавил спазм, сердце ухнуло вниз, на глаза набежали слёзы, отозвавшиеся болезненным морозом на щеках. Растрескавшиеся губы изогнулись в странной, несвойственной военному человеку гримасе. Его Серёжка оттуда не вернётся. Ни за что и никогда.

***

Под ногами хлюпал снег, слишком мокрый и вязкий для мороза. В деревне неспокойно. Долго отряд не возвращается. Третьи сутки уж пошли, а их всё нет и нет.

Ритка уткнулась в самый дальний угол дома, ежеминутно посматривая в окно, на лес. Ждёт что ли кого? А кто ей там нужен? Солдатик, что ли, с которым танцевала?

Тётка нахмурилась, скинула дрова в сенях и, отряхнув валенки, пошла отгонять дочку от морозного, непроклеенного окна. Сидела Ритка над ним долго, шептала что-то да всё крутила в руке бумажный цветок из газеты. Горько ей было. Видать, правда нашёлся на гордую дочку генерала достойный жених. Тётка покачала головой, не решилась дочь трогать. Сама сколько за мужем по гарнизонам моталась.

Вот только Рите такого она не желала. Отца её по глупости только и любила, а когда дочка родилась, так он и пропал почти. Изредка приезжал с командировок, с заработков, привозил одежду, украшения. Откупился.

Вот и Ритка так теперь. Ждёт, а кого — неизвестно. Так всю жизнь прождёт, над трупом чьим-то ждать будет. Уж и не вернутся они, наверное.

***

Гремящий город, опалённые бомбёжками дома, зубастые проёмы окон. Ноги не держат, привалившись спиной к обломку стены, Олег задыхается собственным воем боли, слабости, но стоит, не сползает вниз по кирпичам. Грудь ходит ходуном. Мир перед глазами мигает белыми вспышками. Кровь снова пульсирует и обливает его тело горячей рекой. Он не может ни позвать на помощь, ни закричать, ни перерезать себе горло. Он умирает. Но в голове нет мыслей о недостойной смерти. У него только одно незавершённое тут осталось. Он не увидел больше его лица, не сказал ему больше ни слова, не признался. Стоит тут, стекая по стенке, и думает о своём живом рыжем чуде, которое погибло, не узнав даже настоящего, светлого, достойного чувства. Горло сдавливает спазм слёз, вспышки перед глазами теперь напоминают белый шум, шипение снега и вой самолёта где-то вдалеке. Так страшно умирать, не сказав ничего.

***

Он лежит на чем-то жёстком, в глаза впивается тусклый свет, рот мучает такая жажда, что он готов пить собственную кровь. Сил нет даже на то, чтобы повернуть голову. Тупая боль разливается по всему телу, вдох царапает горло, колышет воздух. Едва приоткрыв глаз, Олег видит яркое пятно напротив, белое окружение, неясные черты. Пятно, выделяющееся на фоне марева, так хорошо ему знакомо, что кажется почти сросшимся с ним. Яркое, рыжее пятно. Это он.