Венозный

Тревога легла мне на плечи тяжёлым пуховым одеялом. Даже в сизости предстоящей снежной ночи я чувствую опасность, хоть небо и ясное, беззвёздное. За спиной я не слышу ни храпа, ни привычных хрипов, сотрясающих воздух. Не спит. Что-то точно его мучает. Но что? Слова Игоря набатом стучат в голове: «Что и тебя тоже мучает».

Тяжёлое тело за спиной шевельнулось, шелохнув еловую подстилку. Олег вырос надо мной, сверкая в темноте чернявыми глазами.

— Вставай, рыжий. Вон Федот уже идёт, наша очередь. — Ни сказав больше ни слова, он вылез из-под навеса и шагнул в снежное марево.

***

Над землей вились студёные облачка пара от дыхания спящих солдат. Вокруг тишина, но было в ней что-то тревожное, пугающее. Воздух, разрежённый страхом, царапал Олегу глотку.

— Сегодня в разведку идём. К утру, как светать начнёт. — Мужчина плотнее запахнул шинель, вглядываясь в кусты. Его мучило ужасное предчувствие. Будто сама смерть кружит по лесу. И нет у ней ни прощения, ни совести. Фрицы. Подлость, грязь. От мерзости защемило в груди, воздух закоченел ещё сильнее. — Чего боишься? Или замёрз?

Сергей только кивнул, пряча голову в плечи. Его смятение давило на Олега почти так же сильно, как предчувствие. Боится, точно боится.  Юноша стоял, укрывшись тенью сосны, покусывал пересохшие губы. 

— Холодно просто, я не привык к морозу сильному. — Сергей сильнее прижался к ели, будто пытался от него сбежать.

«Врёшь, парень». — Олег смотрел на него, не мигая, будто пытал. Суровое лицо сделалось ещё жёстче и резче. — Врёшь. Трус, значит.

Разумовский стыдливо опустил глаза, шапка съехала на брови. Он замер, стоя в свежести ночи, впитывая её и выпуская снова. Казалось, сейчас должно случиться. Сейчас он точно что-нибудь скажет, точно признается, и ему не придётся больше себя мучить. Но Волков молчал, упрямо рассматривая его подбородок.

— Молчун... Ну хоть не скажешь лишнего ничего. — Чёрные глаза злобно сощурились. — Или струсишь. Чёрт тебя знает.

— Я не войной заниматься должен, — только и выдавил из себя Серёжа.

— А чем же? На войне, как на войне. Тут все солдаты. — Язвительность Олега исчезла, обнажая что-то природно дикое и естественное.

— Да не готовили меня к войне! — Вышло громче, чем он планировал. — Я не был на войне, я не военный... И нет во мне ничего этого!

— На войне все теперь были. — Волков спиной опёрся на ствол дерева, смотрел теперь сверху вниз, хитро щурясь. — Год почти прошёл, уже и привыкнуть нужно.

А как тут привыкнуть? Везде кровь, грязь, страх. А Серёжа ведь вообще в другом мире жил. У него в голове академия, поэзия, наука. Какая война? Это всё там осталось... Далеко в сороковом, в детстве. А теперь он резко вырос, и больше нет никакой науки, только искусство боя и войны.

***

Но начало светать, солнце выкатилось, едва показав верхушку. Пора идти. Ночной разговор так и вился в голове. Словно пытаясь что-то объяснить самому себе, Сергей смотрел в снег, забыв о бдительности и осторожности.

— Смотри лучше между деревьев, кто знает, кого ещё тут встретишь. — Олега всё ещё мучило это предчувствие. Они точно на кого-нибудь наткнутся, что-то случится.

Сергей злобно зыркнул, но голову поднял. Снег хрустел, предрассветные сумерки принесли небольшое облегчение. Ночью было ощущение, что она вечна. Только живот бурчал от голода, тошнота ещё не подступила, но пустой желудок давал о себе знать.

Тропа, по которой должны были идти немцы, осталась нетронутой. Ночью снег не падал, засы́пать не могло, значит, никто тут не ходил. Олег фыркнул, сцепляя губы.

— Кисло... Ладно, давай другую проверим, у болот должен быть снег с кустов сбит. — Олег нырнул за кусты можжевельника, рукой подзывая Сергея к себе: — Давай, рыжий, быстрее нужно.

Они припустили к болоту, перепрыгивая через стволы деревьев, разбрасывая хвою и подминая снег. Такую тропу выбрали, чтоб снега как можно меньше, следов не видно было. Быстрой рысью, неслышные, юркие. Волк и лиса, сменяющие друг друга, мелькающие между деревьев неуловимой тенью. 

— Туда, за сосны. — Серёжа перемахнул через поломанный ясень, метнулся к сугробам, как долетел — сразу затих.

На снегу виднелись следы сапог. Размер сорок третий – сорок четвёртый. Значит, недалеко отсюда ушли, след свежий. К горлу подкатила тошнота, но уже не от голода. Страх. Удушающая волна страха, когтями царапающая горло, раздирающая трахею, кожу, мышцы.

Немцы кружили по поляне, как вороны, ломали ветви елей. Трое. Над ухом слышалось дыхание Олега.

Не дай Бог решат обломать ветви над их головами. Разумовский застыл, стараясь прийти в себя, и почувствовал широкую ладонь на спине. Волков его успокаивал, гладил его лопатки, старался унять ужас. Мышцы немного расслабились, Сергей позволил себе выдохнуть, отклониться назад. Хрустнула под ногами ветка.

Мысль: бежать. В лес, дальше, к лагерю. Но там же мужики. Значит, всех перебьют. Драться? Вдвоём, с одной винтовкой? На троих немцев, вооружённых до зубов?

Думать времени больше не было, Олег уже ринулся в бой. Снег дымился над поляной, искрился в воздухе. Волков летал между немцами с охотничьим ножом в руке. Провести у одного под коленями, толкнуть на камень. Мёртв. Пробит затылок, и тонкие змеи смерти на снегу. Оборонительная позиция, ноги не дрожат, глаза не сверкают, только ярость, долг и смерть на лице. Серёжа застыл на краю поляны под дулом винтовки, морщится, ждёт выстрела. Только вот на душе не страх теперь, а вина. Перед Олегом. Сам выдал — сам спасай. Что-то нужно делать. Лихорадочно стучит сердце: сейчас точно выстрелит! На лицо фрица он не смотрит, куда-то ему под ноги. Думай, думай, думай. Что ж ты медлишь, тварь? Не стреляет... Значит, нужны живыми.

В голове план. С неожиданной для себя прытью, напружинив ноги, Разумовский толкает в грудь немца, сокращает расстояние, пуля над головой. Винтовка выбита. Один остался, потерял бдительность, получил нож в горло.

Одно мучает: неподготовленные какие-то солдаты...

— Серый! Встаёт! — Крик Олега отрезвил; выхватив нож из-за пояса, Серёжа полоснул фашиста вдоль шеи. Мужчина булькнул, засипел. Кровь густым потоком лилась на снег, оставляя грязный след на руках рыжего. Глаза застлала мутная пелена, в горле ком. Он убил. 

Истерика затрясла плечи, слёзы хлынули по щекам, прожигая кожу.

— Тихо, тихо, тихо. — Олег умостил огромные ладони на макушке, обнял плечи.

Здоровых солдат после первого рукопашного приходится успокаивать, а тут Серёжка, который и войны-то до того не видел. Серёжа плакал, он был жив на войне. Такого солдата Олег себе даже представить не мог. Серёжка,  хватающий его за плечи, пропитывающий слезами его шинель, слишком живой и эмоциональный для войны. Для этой смерти и грязи.

Серёжа, тонкий, холодный, с пламенеющей головой, будто прозрачный, стоял на хвойной подстилке леса, опустив мохнатые ресницы. Олегу почему-то вспомнился отрывок из Тургеневской повести, которую он прочитал ещё в студенческие годы: «Я любовался ею, я находил трогательную прелесть в её побледневших чертах, в её нерешительных, замедленных движениях — а ей почему-то воображалось, что я не в духе».

Изящный, тонкий отрывок о любви вдруг в точности описал его чувства к несмелому и даже застенчивому дыханию Разумовского. Губы обоих жгло неистовствующим пламенем. Разумовского — от слёз, Волкова — от трепета. Олег не смог заставить себя убрать руку от алеющего подбородка. Серёжа заскулил, прижался к нему ближе, и всё закончилось. Не было больше трупов немцев, сверкающих белыми бошками, что спички своими пылающими головками. Не было темноты предрассветного леса. Не было запаха крови и сырости.

Снег исчез из-под ног. Утёк сквозь пальцы охотничий нож, выпал из руки, ткнувшись лезвием в холодное нечто. Они целовались, как пьяные, застыв в воздухе, губы дышали жаром. Стукаясь зубами, облизываясь, холодея пальцами, они сбились, потерялись в войне. Растаяли, как снег, горели и мёрзли, рассыпались на искры и снова собирались.

Лес зашуршал, отбирая покой, заскрипел снег под чужими сапогами. Сейчас их увидят, и Сергею будет так стыдно, что захочется самому упасть рядом с немцем. Если только это идёт не сам немец...